Банников Илья Николаевич

Литературное творчество - Публицист

ПУЛЕВОЙ ВАРИАНТ

Графический эскиз И.Н. Банникова

У Войны — не женское лицо. И не мужское. И не человеческое вообще. У нее лицо смерти. 3 и 4 октября 1993 года она всем нам взглянула в глаза своими пустыми глазницами. Россия почувствовала ее смрадный запах. Все было похоже на кошмарный сон — в нашей столице, в большой и любимой Москве, на Садовом кольце, на Новом Арбате — горели дома, двигалась бронетехника, стреляли снайперы... Гибли люди, десятки лю¬дей. Все эти годы мы заклинали друг друга: что угодно, только не гражданская война! — а она взяла и свалилась. Внезапно, как снег на голову. Без всякого переходного периода, резко. Без видимых попыток примирения: сразу война...

Действия велись жестко профессионалами. «Альфа», «Витязь», союз ветеранов Афганистана стреляли в членов союза ветеранов Приднестровья, бойцов батальона «Днестр». Волки делали волчье дело, волкодавы — свое собачье, журналисты слетались на кровь, как мухи. Толпы зевак, как стадо, глазели на происходящее, жевали жвачку. Москва будто оскотинилась. Людей почти не осталось.

Первый раз я увидел войну в июле 1992 года, в Приднестровье. Автомобиль шел в Бендеры, где только-только кончилась беспощадная резня русского населения, учиненная молдавской армией. Мимо проносились баррикады из бетонных блоков с надписями: «Отстоим Бендеры!», «Не валяй дурака, Молдова!», «Уничтожим зверинец Снегура!»

За баррикадами стояли вооруженные люди в штатском и в разнокалиберном обмундировании — ополченцы Приднестровской республики. Город наплывал белыми многоэтажными кварталами. В нем было удивительно пусто и тихо — только на горизонте вставал огромный черный столб дыма. На улицах не было ни одного человека, водитель нервничал — он не знал, какие улицы кто контролирует и боялся привезти нас в расположение молдавской полиции. В самом городе красивых лозунгов никто не писал. На сожженном полицейском бронетранспортере с румынским клеймом на крыле кратко значилось: «За Леху».

Июль 1993 года. Абхазия, упорные бои восточнее Сухуми. Абхазы, прорвав фронт, охватили город полукольцом, рвались через ущелья, теряли людей и бронетехнику. Пули щелкали над головой, срезали ветки. Доброволец из Адыгеи, ругаясь, перематывал американским гуманитарным бинтом разорванную осколком ногу. Ротный радист, случайно выйдя на волну грузинских военных радиостанций, бешено хрипел-орал в микрофон грузинские и абхазские ругательства вперемежку с отборным русским матом. Обещал вырезать всех грузин в Сухуми, и, глядя на его красное лицо, на бешеные глаза, руки, сжавшие микрофон, можно было понять — он действительно пойдет и будет резать людей — без пощады.

Ни в Приднестровье, ни в Абхазии на линии огня на вопрос: «За что сражаетесь?» никто не ответил: «За Родину!» — такие слова на фронте напыщены и неуместны. Всегда отвечали: «Мщу за брата», «У меня разграбили и сожгли дом», «Смотрите, что сделали с нашим городом»...

Никто не кричал о своем правительстве, говорили, как правило, о нем с легким презрением. Война становится непрерывной тогда, когда рвет души людей, когда воюют, чтобы отомстить. В Москве этого не случилось, и, надеюсь, больше не случится. Война не успела пустить здесь свои корни.

Может быть, главной причиной, не позволившей малому московскому конфликту перерасти в полноценную гражданскую бойню, явилось абсолютное равнодушие народа к политическим разборкам. На редкость уж несимпатичные лидеры призывали народ на баррикады. Причем как с той, так и с другой стороны. У России не нашлось лидера, равномасштабного по своей величине переменам, в ней происходящим. Президент с медвежьи¬ми ухватками и интеллектом грузчика оказался не пред¬почтительнее бесцветного выскочки Руцкого и хамовитого клерка Хасбулатова.

Поэтому все решала сила. А сила была у Президента. В Августе насилие власти было остановлено силой духа граждан, которые защищали не Ельцина и «Белый дом», а Свободу и Демократию. Нынче же выбора не было — и та и другая сторона могли предложить народу только диктатуру и от победы ничего не менялось в корне. Поэтому «живого кольца» возле «Белого дома» не было, а было кольцо зевак, жующих импортную жвачку. Их хотелось обозвать емким словом «быдло».

Насилие было побеждено всего лишь насилием, только еще большим. Поэтому победа в октябре 1993 года, в отличие от Августа 1991, не воодушевляет. «Мятеж не может кончиться удачей, в противном случае его зовут иначе». За треском автоматных очередей и грохотом танковых пушек никто и не заметил, как Россия, словно переспелый плод, снова свалилась в широкие объятия очередной авторитарной диктатуры. Ибо аресты народных депутатов, жестокое избиение сдавшихся защитников «Белого дома» милицией, концлагерь на стадионе (какие аналогии, право!) — это не что иное, как проявление диктатуры. Конечно, все это преподносится как времен¬ные меры, только в родном нашем Отечестве временные. Нет ничего постояннее, чем эти самые меры. Далее, как бы ни были неудобны коммунисты и национал-патриоты, сколь ни были бы одиозны их лидеры, однако их взгляды разделяют немалое число русских людей. И отстранение этих движений от выборов означает, что они не будут ни свободными, ни демократическими, сколько бы десятков карликовых партий ни выставляли своих кандидатов в Госдуму. Демократии без оппозиции не бывает. И если уж президентская сторона действительно желает окончательно распрощаться с остатками тоталитарного прошлого, то уж и надо начинать с чистого листа: провести всеобщие, свободные и равные тайные выборы. И не в карманную Госдуму, которая явно задумывается как демократическая ширма при авторитарной диктатуре, — а в Учредительное собрание. Оно бы и определило формы правления в России и, кстати, рассмотрело возможность существования президентства вообще. Без этого же вместо национального единения выборы будут просто фарсом, а поставленная вне закона оппозиция поведет войну без правил и будет права. Политическая свобода не может быть дарована или отнята — она принадлежит тебе по праву рождения, и кто не желает защищать свои права — недостоин иметь их.

Два дня в Москве шла бойня, гибли люди, гремели выстрелы. Зачем, во имя чего? Неужели столь уж сильны и непреодолимы были разногласия, что решать их можно было только кровью (не своей, кстати, а посторонних людей)? Да, армия, спровоцированная беспорядками у мэрии и в Останкино, приняла жесткие меры. Но ведь за пределы конституционного поля все-таки первым вышел Президент. И после 21 августа не раз возникали возможности мирного разрешения конфликта. Разве трудно было Президенту пойти на нулевой вариант. Однако конфликтующие стороны, как щедринские органчики, произносили только две фразы: «Не потерплю!» и «Сокрушу!» Всех охватила какая-то неслыханная ребячливость. Политические младенцы играли со спичками. Вот и доигрались — «мировой пожар в крови, — Господи, благослови!»

Вместо нулевого варианта получился пулевой.

Радоваться победе в таком случае может только идиот. Победа Пиррова. Сохранив страну от гражданской войны чрезвычайными мерами, Президент обеспечил ее спокойствие сегодня и... заложил мину под ее будущее. Если власть сама нарушает законы, она лишает себя легитимности и может опираться только на силу. Чем дальше, тем больше начнет появляться зависимость власти от силовых структур. Армия в 1991 и 1993 годах сыграла ключевую роль в дележе власти, и у нее появится вкус к политической борьбе. Чем это чревато — нетрудно предугадать. Исполнена только прелюдия...

Всех российских политиков необходимо отправить сейчас на экскурсию в какую-либо «горячую точку». И вовсе необязательно выезжать на фронт — достаточно просто посмотреть им тыловой госпиталь. Это помогает, это действует сильно. Особенно если человек не до конца потерял совесть. Ведь одно дело — твердить о каких-то абстрактных «жертвах» и «пострадавших» и совсем другое — выдержать взгляд парнишки, у которого хирург копается в распоротом животе.

Только не поздно ли это?

1993