Банников Илья Николаевич

Литературное творчество - Публицист

В ОКОПАХ ПОД СУХУМИ

Графический эскиз И.Н. Банникова

— Улица сильно простреливается. Если добежишь до школы — у тебя хорошее сердце, азас. Но лучше не ходи.

Бородатый, в пятнистом камуфляже абхаз, присев за углом дома, красными от бессонницы глазами вглядывается в зеленый, заросший лесом склон, откуда то и дело прилетают жужжащие пули.

Полдень. Солнце палит. Ни ветерка. Стоит ужасная пыльная жара, пропитанная тошнотворным смрадом. Село Шрома — двенадцать километров к северу от Сухуми. Тут пятый день идет непрерывная мясорубка: село лежит на плато, а три окружающие его вершины — пик Шрома, Цугуровка и Хабьюк — в руках грузин, село простреливается вдоль и поперек даже из стрелкового оружия. Абхазы сидят в подвалах и блиндажах. Выносить тяжелораненых очень трудно. Трупы выносят ночью, только своих, абхазов. Убитые грузины гниют в огородах и домах. По селу мечется обезумевший скот, гибнет от пуль и осколков. То тут, то там горят дома. Но сдавать Шрому нельзя — от нее на Сухуми ведет асфальтовая дорога, в просвет между горами уже видны окраины города Келасури, пригород.

Я делаю перебежку. Если стрельба будет несильной — смогу добежать до разбитого, продырявленного грузовика, отдохнуть под его прикрытием. Однако меня заметили. Раздается грохот автомата, на пыльной дороге вырастают впереди фонтанчики от пуль. Как в кино... Я второй раз на войне и знаю, что означают эти фонтанчики: стреляют с близкого расстояния — звук выстрела слышен одновременно с ударом пули. Пуля летит быстрее звука, и если бы стреляли издалека, то я бы сначала увидел бесшумный фонтанчик пыли, а грохот долетел бы через несколько секунд. Скверно... Лучше уж не рисковать. Я плюхаюсь животом в пыль. Последний раз под пулями я бегал год назад, в городе Бендеры. Опыт помогает.

Залеживаться на одном месте — смерть. Я вскакиваю — была не была! — и бегу снова, стараясь прижиматься к правой стороне улицы: она хуже просматривается со склона Хабьюка. Пули с жужжанием идут поверх головы. Не бойся пули, которая свистит, — она идет высоко, бойся той, которая жужжит. Машина уже близко. Мне кричат. Откуда? Что-то непонятное, по-абхазски. Из-за дома машет мне рукой бородатый автоматчик с зеленой лентой на каске. Последняя перебежка. Я влетаю за дом. Навстречу поднимаются пятеро запыленных, небритых вооруженных мужиков:

— С ума сошел? Только что тут нашего положили!

Только сейчас я замечаю лежащего на одеяле человека. Он очень бледен, грудь его перемотана бинтами, лицо и руки блестят от пота. Крови немного. На полу валяется забитый пылью автомат. Приклад расколот в щепы.

— Говорил я ему — не выходи на ту сторону! Говорил!

— Убит?

— Ранен. Тяжело... Со смещенным центром — в левую лопатку вошла, из правого бока вышла. Минут сорок от силы протянет.

Пятеро абхазов, пыльные, злые, сидят на корточках у стены дома. Тот, кто кричал мне, с автоматом наготове наблюдает за склоном, хладнокровно покуривает. Судя по зеленой нарукавной повязке с тремя скрещенными стрелами, это чеченский доброволец.

— Надо вытаскивать. Он ведь умирает, — говорит ему белобородый старик в камуфляже.

— Надо, — соглашается чеченец. — Мину сюда кинут — хана нам.

Если перебежать открытый двор — метров двадцать, можно укрыться в саду и дальше садами пройти за школу, к штабу. Там не стреляют, там есть санчасть. Но грузины пристрелялись: как только седобородый выскакивает на открытое пространство — взять проволоку, чтобы привязать раненого к носилкам, — по нему бьют уже три ствола. Он хватает проволоку и заскакивает обратно. Лицо его очень спокойно. Кажется, ему все равно. Ясно, что нашу группу взяли в оборот и так просто не выпустят.

Чеченец вынул магазин из автомата. Вставил другой:

— Сейчас я ударю трассерами. Отвлеку. А вы проскакивайте.

Из двух палок и одеяла быстро делаются носилки. Автоматы закидываются поудобнее за спину. За носилки берутся все.

— По-шел!!

Мы срываемся с места. Сзади заливаются длинные очереди. Чеченец, бесстрашно выйдя на открытое место, бьет дымными трассами по заросшему склону. Там, кажется, оторопели от такой наглости. По нам не стреляют. Мы вваливаемся в сад, под деревья, продираемся без дороги через кусты, заборы. Гонка бешеная, раненый страшно тяжел — руки сейчас вырвет с корнем. Две минуты отдыха, и дальше бегом, напролом. Чеченец уже догнал нас. Он взял автомат раненого — грязный, с надписью «Гагра» на брезентовом ремне. Сердце скачет, выпрыгивает. В глазах красный туман.

Мы сваливаемся вниз по склону, бегом. Тут штаб, мертвое пространство. Сюда не залетают пули, люди ходят, а не бегают согнувшись (какое это счастье — ходить, не опасаясь пули!). Стоят машины, БМП. К нам бросаются человек десять.

— Где санчасть?

— Там санчасть. Давайте донесем.

Перед глазами прыгают красные круги. Сердце колотится как бешеное. Мы все мокрые от пота. Только старик очень спокоен. Мы кладем носилки в тени. Из школы выскакивает врач в камуфляже. Он щупает пульс и говорит раздраженно:

— Тут нечего лечить. Зачем вы его тащили? Он давно мертв.

При этих словах что-то будто ломается в лице старика. Оно беспомощно скривилось. Старик сдернул кепку и спрятал в нее лицо. Вдруг стало отчетливо видно, что ему уже много лет.

— Это родственник? — спросил кто-то.

— Это его отец, — говорит один из абхазов.

Убитого грузят в машину. Он привязан к носилкам, челюсть подвязана бинтом. Бинт завязан бантиком на макушке, и это выглядит как-то по-детски. Старик в последний раз смотрит на убитого, потом сам закрывает камуфляжкой ему лицо и сразу отходит.

Мы поднимаемся вверх по склону, обратно в село. Старик идет вместе со всеми. Он по-прежнему спокоен, движения его уверены, и выдает его только взгляд — отсутствующий, пустой.

Но все-таки до штаба мы дошли.

За все время пребывания в Абхазии это был, пожалуй, единственный случай, когда стреляли непосредственно в меня.

Абхазы, абхазы! Нас мало,
Неравен заоблачный бой.
Но танк не страшнее кинжала,
Когда твои братья с тобой!

(Из песни)

Когда я уезжал в Абхазию, друзья и знакомые дружно сказали мне: «Ты рехнулся! На кой черт ты едешь уми¬рать за этих черномазых? От них на рынке и так нет прохода».

Я пробыл там более месяца. Не скажу про других кавказцев, но абхазов я узнал очень хорошо. Я был с ними в одном окопе, ел из одного котла, вместе с ними ходил на операции, терпел холод, дождь. У меня осталась масса неприятных впечатлений об Абхазии и ни одного — об абхазах. Я был среди них гостем — иногда это было трогательно, иногда утомительно, иногда даже смешно. Я так и не узнал, как по-абхазски: «хлеб», «вода», «мясо», зато я сразу понял значение слов «азас» — гость, «азасдкылара» — гостеприимство, «аламыс» — совесть. Для абхазов это не пустые слова.

Острая неприязнь по отношению к кавказцам, которая процветает у нас, в России, происходит оттого, что мы не знаем этих народов, судим о них по худшим представителям — базарным торгашам, по той накипи, которую абхазы (особенно горные, сельские абхазы) с презрением именуют «хачапурники», «шашлычники». Это все равно что судить о русском народе по мордатым мальчикам в бронированных ларьках. Народ пашет землю и сидит в окопах, а не торгует цветами и шашлыками. Что же до этих, прочих... Я был на абхазских похоронах — хоронили двоих парней, погибших в бою за Шрому. Седобородый старик-тхамада сказал тогда: «Ребята эти ушли от нас, но кто скажет, что они мертвы? Они всегда в нашей памяти, они живые. А вот те, кто сбежал, кто бросил в беде свою землю, свой народ — настоящие мертвецы. Для нас их нет, они умерли навсегда. Кто не хочет защищать Родину — недостоин ее!»

Нет хороших и дурных, худших и лучших народов. В каждом есть герои и подонки, гении и дураки, скоты и святые. К счастью, не один я среди русских знал это. Как летом 1992 года в Приднестровье, так и летом 1993 года в Абхазию ехали добровольцы со всей России и не только из России. В окопах я встречал украинца, калмыка, турка-месхетинца, добровольцев из ФРГ, Турции, Саудовской Аравии. В абхазских горах воевали донские и кубанские казаки, бригада им. Шамиля с Северного Кавказа, батальон армянских добровольцев, отряд южных осетин и разведывательно-диверсионная группа «Дельфин» из Приднестровской республики. В окопах не было разницы: христианин ты или мусульманин, русский или горец, — и было очень мало дела до геополитических построений. Когда четырехмиллионное государство вторгается в страну, где нет и ста тысяч жителей, — что бы ни говорили яйцеголовые геополитики, — правда не на его стороне.

Все это не означает, конечно, что со стороны абхазов не было грабежей, насилия над мирным населением, ма¬родерства. Все это было, и даже слишком. Горец понимает войну, как в Средневековье: поголовное истребление противника — от старика до младенца в люльке, — захват его имущества. Абхазы при внешнем добродушии умеют воевать круто и жестоко, не щадя ни противника, ни самих себя. Это народ-воин: в Кавказской войне абхазы были покорены Россией последними, в 1864 году. Об этом мне говорили с нескрываемой гордостью, будто о событии двухлетней давности. В конце войны десятки тысяч абхазов эмигрировали, не желая смиряться, в Турцию, к единоверцам. Тысячи их погибли в пути, утонули в волнах. (До сих пор старики-абхазы не едят черноморскую рыбу.) Однако неприязни к русским не было совсем. К грузинам же ненависть была страшной, хотя абхазы с ними жили вместе веками. Об абхазском национальном характере можно сказать так: если ты свой — горцы ради тебя сделают все, что угодно, разобьются в лепешку. Но не дай Бог тебе стать их врагом...

Из разговора

— Ты вот говоришь, что человеку убить трудно, что он муки испытывает после этого какие-то. Так вот — чушь это все! Человек, наоборот, когда убивает — азарт чувствует. Похоже, как на охоте, только охота с этим не сравнится — это сильнее гораздо. Я сам охотник — я могу сравнивать. Охотник такого кайфа никогда не испытывает. Я охотник — я знаю. Я сам двоих грузин застрелил безоружных-как собак, — думаешь, они мне снятся, ночью приходят? X...!

Наши тогда только-только Ахалшени взяли и сразу дальше вниз рванули — на Старушкино, к Сухум-ГЭС. А там на нейтралке есть такой — поселок не поселок, хутор или кордон. Лесник русский жил и несколько семей абхазских. Потом абхазы от гоблинов* сбежали, одни русские остались — лесник с женой... И вот ночью прибегает к нам русский дед и кричит: «Ребята, спасите, гоблины пришли, дома грабят, старуху керосином обливают, сжечь хотят!» А между нами ие, ты огромный, как гора, а смерть — что смерть? Смешно! Ты легкий, как воздух, — разве тебя смогут убить? И смеяться хочется, и плакать, и для друзей горы своротить...

Пошли мы. Гоги дозор даже не выставили: пьяные все были, исколотые — мы потом шприцев кучу нашли. Сначала даже на стрельбу внимания не обратили: думали — свои стреляют. Один, здоровый, на веранду выходит, кричит: «Гиви, почему там стреляют?» Мирод в него из карабина — шарах! Его аж с веранды в комнату отшвырнуло. Заткнись, падла! Ни разу, ни одного разу никто в нас не выстрелил. Только мы через поселок шли как во сне и стреляли их, как собак.

Я во двор один заскочил, а там грузин в камуфляже присел, пожилой уже, щетина седая, ноги от страха отказали, наверно, сидит, руками только водит перед собой. Я его сразу, чтоб не мучился... Полрожка потратил. Другой — смотрю: в пацху* — шасть! Думал — не заметим. А она дымится уже. Ну, думаю, сам вылезешь как миленький. Вылез, сволочь! Бегом как рванул! Санек в него из автомата — шарах! Ногу ему подбил. Так он на одной ноге удирать пытался! Санек подошел, а он сапоги его обнимает, плачет, кричит, что три машины ему отдаст, квартиру в Москве, сестру пятнадцатилетнюю — все! Санек ему в голову сразу — добил. Человека трудно убить сразу: бывает, пуля ему в голову войдет, а он еще дер¬гается. Или кричит. Хотя и так бывает, что осколок маленький попадет куда-нибудь — и готов. По-разному бывает...

Там у них еще пацан был — лет восемнадцати, толстый. Мы по домам ходили, а он под лист жестяной в углу двора забрался, думал, что не заметим. Мы сначала всех стреляли, потом спохватились, что кого-то нужно в плен взять. Я зашел во двор, а он на меня смотрит из-под листа. А я на него смотрю. Я его вижу, а он меня — в упор. Он-то уже понял, что я его вижу, а все равно сидит, вылезать страшно! Секунд пять мы друг на друга смотрели — глаза в глаза. Видит Бог, я бы его не убил. Но он как выскочит, как рванет! А я обкуренный, на меня смех напал. Смешно очень стало — куда ты, братец, от автомата убежишь? Навскидку по нему выстрелил, не целясь даже. Ну, ему голову сразу на куски разнесло — видно было. Разрывная в магазине стояла...

Азарт человек испытывает, азарт. А этого толстого нервы погубили. Не хотел я его убивать, видит Бог, в плен бы взял.

Одного из подвала вытащили. Он в барахло закопался — голова, плечи, — а туловище, ноги торчат. Мы кричим: «Вылезай!» — он забился и ни гу-гу. Потеха! За ноги его тащили — молчит, упирается только. Оказалось, у него нога была прострелена. Перевязали, на себе тащили, ухаживали за ним, как за султаном турецким.

Надо было там раненого ихнего добить. Студент с трех шагов ему в голову стреляет, стреляет, попасть не может — руки трясутся. Мирод хотел помочь — нет, отойди, я сам! Добил-таки... Хоть бы его раненый был, а так, чужого...

Бойня была, в общем. Девять трупов они оставили, десятого мы в плен взяли. Одиннадцатого наши аж на перевале пристрелили. Он то ли головой тронулся, то ли от страха ориентировку потерял — прямо на наши позиции прибежал, через минное поле, не разбирая дороги.

— Ну ладно, Рауф, — сказал я. — А вот детей, грузинского ребенка ты бы убить смог?

Рауф поворошил веткой костер, искры тучей сыпанули в черное небо. Потом он сказал твердо:

— Без этого нельзя, азас. Если мы сейчас не вырежем грузинских детей — они потом вырастут и вырежут наших внуков. Мы не звери, просто тут другая война...

Рауфа я встретил через неделю, когда ехал из Ахалшени в Шрому. Я подсел в машину, которая вывозила из села единственную оставшуюся там грузинскую семью — двух старух и мальчика. Командование строго запретило их трогать. Рауф и еще один ополченец ехали в качестве охраны. Вид у них был недовольный.

На всякий случай я проехал с ними до Камана, где была абхазская комендатура.

Мы сидим в Камане, у стен старинного монастыря. Село лениво обстреливается грузинской артиллерией. Сначала долетает отдаленный грохот, похожий на раскат грома, потом слышится негромкий нарастающий свист. Снаряды рвутся на серпантине дороги, там то и дело встают столбы разрывов. У Грузии хорошая артиллерия — в Тбилиси есть артиллерийское училище. Единственная дорога из Шромы в Новый Афон проложена так, что машинам по ней приходится петлять по серпантину с небольшой скоростью, фактически на виду у грузин. Артиллерия бьет прямой наводкой — абхазы потеряли несколько машин и БМП. Тягач, на котором я как то возвращался из Камана, через неделю увидел в раз¬вороченном состоянии — кабина отлетела метров на десять, гусеницы слетели, кузов вылизан пламенем. Прямое попадание...

На обстрел реагируют по-разному. Молодые, необстрелянные слегка нервничают, другие спокойны, кто-то ест, кто-то даже спит. Бородатые старые вояки устроились на солнышке. Они определяют типы снарядов по звуку.

Ти-иии-уу! Трах-х!

— Это «сникерс».

— Точно, «сникерс» летает. Ти-иии-уу-трах-х!

— Гарик, это «марс», наверное. Ти-и-иии-жж...

— Ложись!!

Ба-бахх! Снаряд бьет за домами. Слышно, как шуршат осколки.

— «Баунти», — говорит бородатый Гарик. — Райское наслаждение.

Все смеются.

Над южным городом раскаты...
Пылают реки между скал.
Мы заряжаем автоматы
И переходим перевал...

Помянем всех, кто были с нами,
Кого судьба не сберегла.
Их души тают над горами,
Как след орлиного крыла...

(Из песни)

Автомат. Пять магазинов. Две гранаты Ф-1. Две «му¬хи» за спиной. Полтысячи патронов россыпью в вещмешке. Фляга. Штык-нож. Вечереет. С гор тянет холодом. Рота выходит из села.

Мы идем на Цугуровку — последнюю гору перед Су¬хуми. На пике укрепились грузины, устроили блиндажи (они в горах не отрываются, а складываются из камней), заминировали и пристреляли подходы. Штурмовать пик очень трудно. Не штурмовать — невозможно. Сухуми — вот он, близко, в просвет между горами торчит многоэтажка нового района, а за ней — далекое, в дымке, Слышно, как на севере, в Эшере, бьют абхазские орудия. Кажется, еще немного, еще последний бросок — и абхазы войдут на улицы собственной столицы, захваченной год назад грузинами. Но эта гора! Грузины прекрасно понимают важность этого участка и подтянули сюда лучшие части — 29-ю бригаду генерала Coco Ахали, части корпуса быстрого реагирования, подчиненные непосредственно министру обороны. Пик защищают наемники с Украины и батальон сванов. С абхазской стороны здесь тоже находятся лучшие подразделения — частя комбрига Гиви Смыра, армянский добровольческий батальон и бригада добровольцев с Северного Кавказа. Появились два танка и несколько БМП — концентрация техники по абхазским масштабам колоссальная.

Без тропы ходить очень трудно, сердце прыгает, вы¬скакивает из груди, а все тропы заминированы. Все максимально облегчаются, выбрасывают котелки, скатки, каски, бронежилеты, одеяла, лопатки, оставляют рюкзаки. У саперов сломался миноискатель, тропу придется проверять щупами. Абхазов это интересует мало, гораздо больше — кто из саперов пойдет впереди. Оказывается, есть счастливые и несчастливые саперы. Счастливый сни¬мает все мины одним щупом — это закон. У несчастливого кто-нибудь да подорвется — хоть десять раз проверь. Легкую руку у нас имеют турок Сулейман и То-лик-Армавир. Но оказалось, они поведут на пик армян. У нас тропу проверять будет минер по прозвищу Трактор (у него ботинки подбиты автомобильной резиной). Гм... Непонятно, что за человек.

Пошли. Сумерки сгущаются быстро. Ротный шипит, чтоб на открытом месте держали дистанцию, а то положат одной очередью всех. Тропа заметна, однако ходить без палки невозможно. В лесу совсем темно, все сгрудились друг за другом. Абхазы стараются преодолеть нейтралку как можно быстрее. Потом движение резко замедляется, мы часто останавливаемся, пока Трактор впереди проверяет тропу щупом. Мы уже многому научены. Хорошо ходить, если тропа идет по большим камням, — под них мину не спрячешь. Если земля — плохо, тут-то им и лежать. Очень скверно, если мелкие камни, — взрыв положит не одного, а пятерых. По каменным осыпям и крутым склонам очень трудно ходить, но там никогда не поставят мину — вымоет. Там опасаться нужно только гранат, поставленных на растяжку метрах в полутора от земли. Такая штучка ранит в грудь и голову, разлет осколков у нее — 250 метров. Поэтому не дергай веточку, которая поперек тропы; если себя не жалеешь, хоть пожалей других. Совсем стемнело. Идем впритирку след в след. Остановка, задние натыкаются на передних — молча. Шелестит шепот: Трактор снимает мину. Позади меня кто-то громко пыхтит. Это Джинджолия — толстый, рыхлый мужик лет пятидесяти, знаменитый солдат. Знаменит он тем, что, воюя три месяца, ни разу не почистил автомат. В каждой роте попадается такой экземпляр. Он постоянно ест, все время что-то жует. Даже сейчас...

Один раз мы долго шли по склону. Джинджолия все время пыхтел, стонал, что он больной, пожилой человек, старый, и в конце концов сплавил нам свой вещмешок, каску и даже автомат. Мы пришли в село и повалились, как убитые. И, лежа ногами вверх (так ноги быстрее отдыхают), мы увидели, что в ночном саду кто-то громко пыхтит и раскачивает дерево. На грушу взбиралось нечто, похожее на средней величины медведя. Это был Джинджолия — ему срочно захотелось покушать груш.

...Сейчас Джинджолия несет только автомат, два магазина и пустой вещмешок — разумеется, для трофеев.

— Джинджолия, понеси мои патроны.

— Что ты, что ты, азас. Я старый человек, больной, еле хожу. Вчера руку зашиб, сейчас м-м... это... колено болит.

Темно. Наверху, среди темных ветвей, проклюнулись звезды. Лес молчит, и это очень плохо — звук разносится далеко-далеко. Джинджолия очень крепко держится за мой рюкзак, я — за погон впередиидущего. Остановка. Снимается еще одна мина, шестая. Обычно мины ставятся гнездами по три-четыре, на тропе и около — для паникеров.

Разрыв! Сзади красная круглая вспышка и хриплый затихающий вопль — на весь лес. Все падают на тропу, друг на друга. Нужно лежать, сейчас прилетит еще одна мина. Возня. Тишина. Хруст веток. Назад бесстрашно пробегает санитар — вдоль тропы, где мы не проверяли. Крик повторяется снова, звучат обрывки абхазских и русских ругательств. Это не обстрел. Это сработала сзади мина, которую не заметил Трактор. Спереди нарастают ругательства. Когда абхаз раздосадован несильно, он ругается по-абхазски. Когда же гневу его нет предела, из его уст несется исключительно русский мат. Возможно, Трактора сейчас пристрелят. Мат гремит на весь лес.

Разрыв! Разрыв! Это уже настоящий обстрел. Гру¬зины услышали нас (мудрено не услышать подрыв) и немедленно накрывают тропу минометным огнем. Нужно лежать, не шевелиться. Спереди испуганный вопль: «Санитара!» — и от этого крика то один, то другой, наступая на руки, головы, бегом срываются вниз, пусть через мины — только бы отсюда, подальше от страшной тропы. Разрыв! Вроде просвет... Рота срывается, отходит, вернее, дружно бежит — а что прикажете делать? Наступать по минному полю, под минометным огнем, а впереди наготове грузинские пулеметы? Мы ведь половины не прошли.

Бегать можно по-разному. Паникуют не все. Вытаски¬вают раненых, подбирают брошенное в панике оружие. Мимо протаскивают подорвавшегося. Это Беслан — сильный, крепкий парень. У него оторвана ступня. Он в шоке, всхлипывает, что-то говорит по-абхазски и плачет.

— Не плачь, Бесик. Ты ведь мужчина.

— Он не из-за этого, — говорит санитар. — Он плачет, что не смог отомстить, грузина не убил. У него братьев двоих убили.

Мины рвутся позади нас. Расстояние, которое мы прОшли за четыре часа, бегом, оказывается, можно покрыть за полчаса. Ротный матерится, клянет в Бога, душу и мать начальство, саперов, сломавшийся миноискатель, грузин и весь белый свет.

Утром в Шрому приходит подкрепление — два ба¬тальона чеченцев из бригады им. Шамиля. У них танк и два БМП. На следующий день они попытались про¬рваться к Сухуми по автостраде. Не вышло — грузины долбят артиллерией с Цугуровки и с пика Шромы. Говорят, ранен командующий войсками Конфедерации горских народов Шамиль Басаев. Хабьюк в эту ночь штурмовал армянский батальон имени И. Баграмяна — и взял пик («высоту 920») — ценой тяжелых потерь.

В Абхазии я боялся смерти. Дело в том, что заведено так: свои выносят из-под огня только трупы своих. Пицундские — пицундских, гагринские — гагринских. Если ты из Цандрипша, бзыбский тебя не вытащит. Автомат только возьмет. Я — на положении гостя, абхазы ко мне относятся хорошо, но... на душе кошки скребут. Своих не выносят, будут ли носиться со мной? Нет полной уверенности...

— Пройдем? — предлагает Мирод. — Видишь, воронье кружит? Кто-то лежит там, надо вытащить.

Мирод — бывший «фаготчик», оператор ПТУР*. По-русски говорит чисто, без акцента — раньше жил в Москве. Абхазии он никогда не видел — оттуда уехали еще его родители. Однако на второй день войны Мирод приехал на родину. Село предков Мирода в Очамчирском районе, под грузинами. Там его никто не ждет.

К нам присоединяются еще двое абхазов. Мы поднимаемся по склону.

Вот он, убитый. Никто еще не видит его, но уже за десять шагов на поляне стоит страшная, удушливая вонь. Валялся дня три... Дышать почти невозможно — нужно мелкими глотками, чтоб не тошнило. Слава Богу, гору овевает ветерок, становится полегче. Подходим с навет¬ренной стороны. Вот он. Видно резиновые сапоги, руку — она толстая, темно-коричневая. Часы врезались в запястье, кожа на руке полопалась. Он раздулся от жары. Лучше не смотреть...

— Наш, — выталкивает слово Мирод. Мы склоняемся, с жужжанием взвивается туча мух. Я берусь за резиновые сапоги — в них мягкое. Труп перекатывается на большую клеенку, на том месте, где он лежал, остается широкое сырое пятно. Солнце палит. Пот заливает глаза.

Тюк привязываю на длинную жердь. Теперь вниз. Все вокруг воняет: земля, горы, я сам. Как мне потом отмываться? Хорошо, что желудок пустой.

— Воздух!

Грузинский истребитель медленно, не спеша разворачивается в высоком небе на наши позиции. Острый, отточенный силуэт высоко скользит между кучевых облаков, и вместе с ним по облакам несется его стремительная косая тень, жуткая, как сама смерть.

Призрак, фантом!

Вот она, моя смерть, — до сих пор мы ловили друг друга вслепую, а теперь я вижу ее. И она меня. Вот она — холодная, бесстрастная, нашпигованная электроникой, неумолимая и беспощадная. В смертный час зрение обостряется до предела, и я вижу мельчайшие подробности: мертвенный синий огонек под брюхом, отблески пламени, вырывающиеся из сопла, поблескивающую кабину пилота. Бесполезно прятаться, невозможно бежать. Мы завороженно смотрим на призрак — как кролики в пасть удава. Это засасывает, тянет к себе, так хочется смотреть еще.

Вот он теряется, исчезает между облаков, и на секунду вспыхивает робкая надежда: неужели улетел? Но нет — вырывается вниз, пикирует, растет, растет! С бьющим в уши ревом он выскакивает из-за деревьев совсем низко. Черная хищная тень проносится рядом, и за свистящим ревом едва слышен хлопок стартующих ракет. И сразу бьет в уши двойной грохот разрывов, трясется земля под ногами. За деревьями встают клубы белого дыма.

— Повезло еще, — говорит Даур. Он поднимается, отряхивает колени. — Немного бы не довернул — и нам хана.

Вдали затихает рев. Небо усеяно красными тепловыми ракетами. Я не последний трус. Я испытал на своей шкуре артобстрелы, был под огнем снайпера, ходил по минному полю. Авианалеты, в сущности, не опаснее. Они страшнее. При артобстреле, под автоматным огнем человек, как правило, не видит того, что грозит ему смертью, не теряет надежду до самого последнего мига.

Здесь каждый из нас видел свою гибель в глаза.

Пустые, оставленные населением грузинские села... По улицам бродит скот. Пастушеские собаки делают стойку на коров, по привычке, видя непорядок, сгоняют их в гурт. Но хозяев нет, а новые чужие люди с автоматами к собакам равнодушны. Глаза у собак растерянные. В селе Ахалшени из населения осталась одна грузинская старуха. Она полуслепая, печет для абхазов хачапури, делает лобио и мацони. Абхазы иногда пугают ее, демонстративно передергивая затвор. Старуха сначала пугалась, потом привыкла. Грузинские собаки боятся этого звука. Ненависть к грузинам такая, что люди из передовых отрядов зачастую стреляют в селах во все, что шевелится, сжигают дома. Кто-то перебил телке задние ноги, и она бесконечно ходит, ходит по кругу в луже крови, облепленная мухами. Вокруг сидят собаки, ждут, когда издохнет. Люди ходят мимо — равнодушные, усталые, увешанные оружием. Коров постепенно отстреливают на мясо или отгоняют в тыл. Свиней стрелять запрещено — они пожирали трупы, можно отравиться трупным ядом. Один новый взвод, которому забыли сказать об этом, подстрелил свинью и съел. Ничего, все остались живы и здоровы.

Потом начинается грабеж. Из села тащат все, что можно увезти: сначала драгоценности, хрусталь, серебро, потом телевизоры, «видики», ковры, холодильники, мебель. Доходит до сантехники. Абхазы простодушно удивляются, когда им говоришь, что грабить нехорошо: «Почему? Война. Кого раздевает, кого и одевает». Тут все это в порядке вещей. Впрочем, абхазы и здесь абхазы. Один раз я сфотографировал в Шроме мародеров. Реакция русских людей на такие действия была бы примерно такая: «Иди сюда, козел скребучий, мы тебе морду набьем». Абхазы реагируют по-другому: «Эй, что ты там все ходишь, фотографируешь? Иди сюда, смотри, сколько добра! Бери, не стесняйся!» Угостили вином, накормили, чуть не насильно вручили утюг, кипятильник, рог для вина.

В грузинских селах поражает обилие самогонных аппаратов. Такое впечатление, что все жители от мала до велика занимались исключительно самогоноварением. Абхазы быстро освоили эти приспособления и организовали чачегонное производство. После объявления прекращения огня мы только и делали, что пили. Грузины могли бы захватывать абхазские посты без единого выстрела — все боевики во главе с командирами дрыхли мертвым сном. Однако ничего подобного не случилось — вероятно, по ту сторону фронта шли аналогичные процессы.

1993