Банников Илья Николаевич

Литературное творчество - Публицист

"ПО ТИРАСПОЛЬСКОМУ РАДИО ЧИТАЮТ СТИХИ . . . "

Графический эскиз И.Н. Банникова

* * *

По тираспольскому радио читают стихи:

...Возомнила эта шайка,
Эти хищные подонки,
Что они и есть румыны —
Рима гордого потомки.

Эта накипь лжи и яда,
Эта чернь и этот гной —
Полновластные владыки
Над людьми и над страной!

Все, что алчно и корыстно,
Все изгои, все илоты —
Все слетелось на добычу,
Все полезли в патриоты.

Это вы — потомки Рима?!
Вы — скопцы с душой тлетворной!
И людьми-то называть вас
Человечеству позорно!

И за каждой пышной фразой
Мы, привыкшие к обману,
Сразу чуем дух торговый
Зависти и чистогана!

И когда мы не желаем
Вам подыгрывать в спектакле —
Мы же в этом виноваты,
Господа мои, не так ли?

— Ну, это уж они чересчур, — недовольно говорю я. — На весь народ зачем валить-то?

Ответом служит молчание. Я вижу, что, кроме меня, на радио никто не обращает внимания. Митя спит. Родственник пришивает пуговицу к штанам. Афган, лежа, читает книгу, но видно, что глаза у него слипаются: наш командир спит меньше нас всех.

— Эти строки писал классик румынской литературы Михай Эминеску, — ехидным голосом говорит диктор. — И величие классической литературы в том, что она всегда современна.

Он произносит эту фразу с таким удовольствием, что меня разбирает смех. Складывается впечатление, что за речкой, в Тирасполе, румын ненавидят гораздо больше, чем мы на передовой.

Ненависти в нас нет. Мы почти никогда не видим своего врага. Мины, пули и -«Алазани», бьющие в нас из темноты, никак не связаны с фигурками в желто-коричневых камуфляжах. «Солдат свою смерть в лицо не видит» — гласит фронтовая поговорка. Это правда. Гораздо больше эмоций в нас вызывают мародеры, расстрелянные в переулке за «Тигиной». Нам, в общем, нечего делить с мобилизованными румынскими солдатами, даже «волонтеры», сражающиеся за свою «Романиа марэ», вызывают у нас понимание. Ненависть и презрение мы испытываем только по отношению к наемникам-снайперам, воюющим за деньги. Их много — из Москвы, Питера, Прибалтики. Кандидаты, мастера спорта, они получают сдельно за голову и поэтому не щадят никого — ни женщин, ни стариков. Их тоже не щадят. Недалеко от автостанции казаки чистили многоэтажку, в которой засели несколько снайперов. Огнем их загнали на крышу. Когда вышли патроны, снайперы сдались на милость победителей. Их сбрасывали с балкона вниз головами — одного за другим. Может быть, это легенда. Говорят, что перед смертью они обещали сражаться на нашей стороне.

* * *

Полдень. Под афганкой — настоящее пекло. Плавится нагретый асфальт. Влад, .Тайсон и я идем по пустому кварталу. Когда-то давно — месяц назад — район был застроен одноэтажными частными домиками — с мансардами, огородами и другим счастьем дачника. Теперь в районе нет ни одного целого строения. Район долго и методично обстреливала артиллерия — в стенах домов дыры, крыши вылизаны огнем, черепица снесена ударами взрывной волны. Бои кончились, но в воздухе стоит острый удушливый запах гари. Иногда в развалинах попадаются наспех отрытые ячейки стрелков: валяются зеленые — наши или серые — румынские россыпи гильз. Сквозь трещины в асфальте буйно прорастают дикие травы. Вишня увешана перезрелыми ягодами, и они падают на землю, никому не нужные. Почти все деревья обкромсаны осколками.

Мертвый квартал... Я захожу в дом, где всё на своих местах — железная кровать, шкаф с покосившимися дверцами. Всё, кроме одного: у дома нет крыши, ее снесло снарядом — настолько аккуратно, что даже балки с потолка не рухнули вовнутрь. Крышу вышвырнуло на улицу.

Шкаф с целыми, необгоревшими книгами. Хрустальная безделушка на полке. Нет ощущения того, что ты в доме, что здесь жили люди. Каждый дом имеет свой запах, а тут царствует смрад сгоревшего мусора. Район похож на огромную свалку, забитую сотнями ненужных вещей.

Тайсон задумчиво ковыряет ботинком фотографию. В раздавленной рамке — улыбающаяся парочка в свадебном наряде.

— Дурачье долбанное, румынское, — тихо матерится Влад, — жили бы себе тихо — нет, воевать захотелось. С жиру сбесились, уроды...

Мы пробираемся среди развалин. Кажется, им никогда не будет конца. Поперек улицы замер, выгнувшись, бурый обгоревший скелет автобуса. На нем написано криво и безграмотно: «Смерть оккупантам!» Оккупанты — это мы, русские.

В одном из полусгоревших домов мы находим коробки с магнитофонами — штук десять. Одни разбиты, другие целехоньки. Аккуратно скатанный большой ковер сгорел ровно до половины. Во дворе замер на пробитых скатах изрешеченный пулями «Жигуленок». Огромное плюшевое кресло выставлено посреди улицы. Везде пепел и копоть.

Поразительно, сколько вещей — важных и нужных, холимых и любовно приобретаемых — в один миг обесценились и стали смешными и никчемными. Дыхание войны мгновенно сорвало и унесло за горизонт, как пушинки, всех людей, лелеявших свое маленькое счастье в этих домиках, увитых виноградом. Война для них стала страшной трагедией не потому, что жизни их угрожала смерть. Война разрушила не просто дома — она разрушила мироздания, галактики тех, кто копался на этих огородах. Их теплый мир, обустроенный и разумный, исчез в один миг. Их дом был центром вселенной, а оказался песчинкой, попавшей в ураган. Жестокая жизнь пришла и сдунула людей с этого уголка Земли, как ненужную пыль.

В соседней комнате вдруг слышится шорох. Я поднимаю ствол. В районе шастают мародеры — наши, румынские и ничейные — из представителей мирного населения. В любом случае встреча окончится перестрелкой. Но на человека что-то не похоже. Я заглядываю и вижу — среди обломков, на подоконнике — здоровую серую крысу. Она нагло смотрит черными бусинками глаз и не думает убегать. Секунды две мы неотрывно смотрим друг на друга, потом крыса с грохотом заскакивает куда-то в развалины. Крыса и мародер — только они и жируют на пепелищах.

И мы могли бы пожировать, награбить кучу добра. Мародеров среди казаков очень мало. Не потому, что попавшегося на мародерстве ожидает расстрел. Казаки рискуют каждый день — не привыкать. Тут другое. Просто незачем рисковать жизнью ради тряпок, барахла или тачки. Шмутье ценится везде не само по себе, оно показывает — ты богач, деляга, ловкач. Надень кто-нибудь из наших такую тряпку — будет ясно: он ловкач, крыса и мародер. Держаться от такого надо подальше — может подставить, продать не за хрен собачий.

Мы не мародерствуем — нам просто это не нужно.

Да и какой толк носиться с писаной торбой, если в один прекрасный день все твое барахло отправится псу под хвост? Вот камуфляж или румынский «Калашников» мы приобрели бы с большим удовольствием.

Снаружи слышится свист. Я выхожу на солнце — Тайсон призывно машет мне рукой. Он стоит посреди груды песчаника (в такую груду превращается дом после прямого попадания большого снаряда). У единственной сохранившейся стены стоит целый-невредимый си¬ний умывальник. Из него стекает тоненькая струйка. Вода!

Мы жадно, большими глотками освежаем свои пересохшие глотки. Потом выплескиваем теплую, пахнущую резиной, солоноватую воду и наполняем фляги холодной. Мы нашли то, что искали.

* * *

Перестрелки — лишь редкие эпизоды в нашей войне. Остальное время мы проводим в тоскливом ничегонеделании. Днем мы спим как убитые. Ночью лежим на полу, слушая разрывы мин — ближе, дальше, ближе... Которая там моя? Если мы ничего не делаем, — вовсе не значит, что мы отдыхаем. Постоянное чувство опасности выматывает, как зубная боль. Человек, лежащий под обстрелом, чувствует себя жалким и беспомощным, как лягушка на столе вивисектора. Уж лучше бы перестрелка. Там хоть ты чувствуешь себя действующим лицом, а не просто мишенью румынского минометчика.

Война, вообще-то, скучное дело.

Солдат сам по себе играет на войне очень малую роль: буду я лежать под огнем или не буду — невелика разница. Я — даже не винтик механизма: выпади я, исчезни — ничего не изменится. Необходимо наше присутствие, наши действия нужны очень мало.

После долгих споров мы, кажется, находим формулу современного героизма: герой — тот, кто случайно оказался в нужном месте и сделал то, что должен был сделать. Вот и все.

Сверхусилий не требуется.

* * *

Волк приходит в штаб сотни ругаться с оружейником. Утром возвратился с румынской стороны один из его ребят. Парнишка местный, из Бендер. Месяц назад он пошел на ту сторону в разведку и не вернулся. Полицаи задержали его, но, поскольку он был без оружия и в штатском, расстреливать не стали, а посадили в подвал горотдела полиции. Месяц он просидел в подвале, потом ему как-то удалось смыться. Но пока он гостил у полицаев, его автомат списали как мертвецкий и отослали в Тирасполь.

Волк ругается с бородатым очкастым вахмистром. Разведчик, похожий на длинную щепку, улыбаясь, слушает их перепалку. Потом, радостный, вываливается из «Тигины» с румынским автоматом в руках.

Этой ночью попала в засаду группа молдавских «скорпионов», пробиравшихся к нам в тыл. У паровоза лежат два трупа — их вытянули проволочной петлей из простреливаемой зоны. Румынский пулеметчик никого к ним не подпускал. Оба в штатском, — как тряпичные куклы, они безвольно лежат, разбросав ноги. Оружия на них не оказалось, — отступая, «скорпионы» забрали автоматы. Лица убитых закрыты тряпками. Рядом маленькая толпа — казаки подходят, смотрят. На груди одного — заляпанные бурым корочки, я поднимаю их и читаю: «Пичул Валериу Думитру». Удостоверение воина-интернационалиста. С фотографии смотрит живое лицо, совершенно не похожее на то, что сейчас под тряпкой.

Подходит Волк. Берет удостоверение, читает. Потом тяжелым носком ботинка переворачивает руку у второго. На мощном загорелом предплечье трупа вытатуирован синий орел и надпись: «Герат, 1982 год».

Волк задумчиво насвистывает.

На трупный запах слетаются тяжелые черные мухи.

* * *

Жара. День бесконечен. Солнце замерло на небосводе. Местным ничего, а нам, северянам, трудновато. Впрочем, вокзал и тут нас выручает — внутри его сравнительно прохладно. Мы сидим на стульях, вокзальных лавках и на полу. Мы смотрим «Меседжер» — программу новостей молдавского телевидения. Новости из Приднестровья смотрят все — и по московской программе, и по Кишиневу. Смакуют, восхищаются, матерятся. Есть любимые и нелюбимые корреспонденты. Среди любимых — Сергей Фатеев из Останкина, снимавший уличные бои в Бендерах. Нелюбимый — естественно, кишиневский А. Сокиркэ. С тем, что «Сокирку за брехню надо за яйца повесить», согласны, кажется, все.

Новости идут на молдавском, но это и хорошо — щебет диктора только отвлекает. Главные видеоновости, конечно, с фронта. На экране — усатая Сокиркина рожа. Довольный, он что-то объясняет. Камера показывает небритых, усталых мужиков в потрепанном, как и у нас, обмундировании. Только по румынским автоматам можно наверняка определить, что это враги. Какой-то кабанина в форме получше и с ковбойским пистолетом на боку что-то говорит, тяжело подбирая слова. Следующий кадр — армейский госпиталь. Ряды коек, раненые, укрытые очень белыми простынями (наверняка перед съемкой специально переменили, суки). В комментарии мелькает слово «Кэушэнь». Кэушень — это Каушаны, городок в двадцати километрах от Бендер. Значит, в госпитале лежат те, кто нарвался на нашу пулю. Я вглядываюсь в лица, и мне хочется угадать, который из них — мой. Некоторые раненые улыбаются, некоторые даже не смотрят в камеру — так им больно. Я не могу угадать, кто из них попал под мою очередь.

Испытываю ли я угрызения совести?

Пожалуй, нет. Жалость, сострадание, — но не чувство вины. Они — полицейские, они по доброй воле выбрали свою работу. Им за это хорошо платят — именно за риск быть убитыми. Кто виноват? Да никто. Судьба. «Кисмат», как говорят братья-казахи. Хочешь жить — так не стой на пути у пули, а встал — так не скули, если придется платить. Все по-честному.

В судьбу, в приметы, кстати, верят все — даже самые оторвиголовы, как Волк и Одесса. Как бы ни был силен и ловок человек — без везения он сдохнет от первой пули. В этом нет никакого мрачного фатализма — наоборот, судьбу испытывают весело и нахально. Если Случай за меня — я могу творить, что хочу. Если против — стоит ли вообще жить?

Судя по результатам, Бог любит храбрых людей.

* * *

Одлян — человек с двумя судимостями на душе — за хулиганство. Между тем у него нет ничего зэковского, как это изображают в плохих детективах. Это веселый и простой парень, с ним легко. Вообще я заметил, что люди, прошедшие зону, как-то снисходительны к нам, несидевшим. В тюрьме узнаешь столько мерзкого о людях (о себе в том числе), что поневоле становишься снисходительнее к слабостям.

Мы лежим на полу актового зала, положив под голову свернутые шторы. Наши автоматы составлены у батареи отопления в пирамиду. Одлян тихо переговаривается с Тайсоном. Тайсону по возвращении домой светит срок: сломал он кому-то пару челюстей. Одлян учит, как правильно вести себя в зэковской компании:

— Все просто. Главное — не ломаться перед мужиками, не строить из себя приблатненного. Ты будь просто самим собой — и все чики-чики... А будешь выпендриваться или, наоборот, шугаться — так и будешь всю жизнь параши вылизывать. Вот пришел ты в камеру — сразу сигареты на стол: курите, братва. А будешь курковать, по углам хитрожопиться — такое и к тебе отношение будет. То, что говорят: вот, в камере порядки другие — туфта это все. Люди везде одинаковы. Ссориться лишний раз ни с кем не надо, но если станут наезжать — бей в балабас как можно быстрее. Как ты себя поставишь — так и к тебе относиться будут. Я вот себя полгода ставил. Часто хлестался. А насчет там обычаев разных — так это фуфло полное. Нормальный мужик там и так проживет, а кого захочут раком поставить — поставят и так, будь спок. У тебя все нормально будет, Тайсон, — он смеется. — Боксер ты хороший, и человек хороший. Так что не переживай. В нашем деле руки чистыми быть не могут, главное, чтобы кальсоны чистыми были.

Одлян сохранил с зоны некоторые блатные привычки, — по ночам он варит на маленькой электроплитке чифир. Слева на груди у него татуировка — голова тигра: «оскалил пасть на советскую власть». Одевается Одлян тоже франтовато: вместо афганки носит темно-зеленую тонкого сукна гимнастерку, под ней — тельник. На морском ремне висит, качается прекрасная финка, — за нее Одляну предлагали уже и чай, и фонарик, и коньяк, и кучу других полезных вещей. Уже когда уезжали — сменял он ее-таки. На гитару.

* * *

Румыны обстреливают нас из минометов, крупнокалиберных ДШК, ракетных установок. Мы отвечаем из автоматов и гранатометов. Румынам необходимо отбить у нас вокзал. Кто держит станцию Бендеры-1, тот контролирует железнодорожную ветку на юг Молдовы — на Каушаны, Чатыр-Лунгу, Комрат и далее — к румынской границе. Но район вокзала заселен русскими, поэтому мы не уйдем отсюда. Достаточно нам одной резни в Бендерах. С какой стати мы должны вникать в экономические неудобства молдавских министров? Сами заварили кашу, господа, сами расхлебывайте, как умеете.

Недалеко от нас, заваленный ветками, стоит сгоревший румынский бронетягач. Его сожгли еще во время обороны Бендер. На борту видны полузакопченные, стершиеся буквы «Communiste a moarte!»*. Наивные люди, они до сих пор верят, что воюют с коммунистами. А кто мы на самом деле? Среди нас есть люди, приехавшие от «Трудовой России». Есть националисты, антисемиты. Но споров о политике я не слышал ни разу. А я — не патриот. Я никто. Я политический атеист.

«Великая Россия» — такая же позолоченная бирюлька, в которую играют политические младенцы, как раньше играли в цацки под названием «коммунизм», «демократия», «объединенная Европа». Идеи — это приманка для глупцов и ширма для политических мерзавцев. У власти всегда оказываются люди со стальными клыками, без чести и совести, и никогда я не приму из их рук <…> .

* * *

Возле вокзала — полусгоревшая пятиэтажка. Метрах в трехстах — пешеходный мост через пути. Пятиэтажка у нас. Мост — у румын. Все пути простреливаются. На нейтральной полосе расположен подземный пристанционный сортир. Посетить его почитается делом чести, доблести и геройства.

Утром мы с Тайсоном неторопливо идем по горячему пустынному перрону по направлению к подземному строению. Может быть, румыны дрыхнут. Может, кто-то и смотрит. Самое главное — не показать, что ты нервничаешь, а то будет нервничать и он. Поэтому мы идем неторопливо. Под ложечкой, правда, подсасывает, и лезут на язык язвительные высказывания. Кроме ощущений, хочется хоть раз посрать с комфортом, а то в маленьком вокзальном туалете «в очках столько говна, что просто в голове не укладывается», мудро заметил Батько Махно.

Наконец мы возле спуска в подземелье. Черный неосвещенный провал дышит неожиданным холодом, спускаться туда уже не тянет. Тайсон вслух размышляет, не бросить ли туда гранату — вдруг внутри заседает румын? Решаем, что румыны на такой подвиг не способны, и ныряем в провал. Темнота. Фонарик освещает кафельные стены. Однако внутренности подземелья приносят нам разочарование. Засрано и здесь, даже на полу. На стенах — следы поносной дрисни. Тайсон острит, что кто-то настолько вжился в роль автоматчика, что и тут после каждой очереди менял позицию.

Сортир, к тому же, затоплен. Ноги скользят. В общем, прощай мечты о комфорте. Слишком много героев в этом городе. А все-таки румыны ленивы. Волк обязательно устроил бы тут засаду.

* * *

Десять часов вечера. По фронту тихо. Афган со второго этажа стреляет одиночными по румынским позициям. Горячие гильзы сверху летят на меня. Я пока не стреляю, сижу наготове. Наконец у румын вспыхивает одна, вторая синие вспышки. Ответили. Теперь наша оче¬редь. Я вскидываю автомат и бью по вспышкам — прицелиться невозможно, шарахаю наугад. Отдачи не чувствуешь — будто стреляешь в тире из пневматической хлопушки. Своей стрельбы тоже не слышно — только удаляющийся ноющий звук пули. Стрелять лучше одиночными или короткими очередями по три-четыре выстрела. На длинных автомат уводит вверх. По силуэту надо целиться в пояс, по вспышке — немного ниже ее. После того, как выстрелил, надо смотаться, чтоб не на¬крыли ответным огнем. Мы, вообще-то, в доме хорошо укрыты, так что позиций не меняем. Подключаются хлопцы. Когда рядом бьют один-два автомата, еще ничего, но если начинают работать штук десять-двенадцать разом да еще подключится Валера со своим ручняком — в ушах стоит оглушительный звон, и кажется, будто череп раскалывается. После первого такого концерта я оглох на одно ухо и два дня им ничего не слышал. От этого есть способ — вставить в уши отстрелянные гильзы. Попервости это помогает, потом бросаешь это дело. Уши привыкают, да и не эстетично, бля.

В комнате плавает едкий пироксилиновый дым, щиплет глаза и ноздри. Как настреляешься — обязательно потом в носу черно, как у шахтера. Гарь оседает. У румын тоже стрельба по всему фронту. Мы пристреливаемся, румыны отвечают. Или наоборот — черт разберет. Это просто перестрелка, не более того. Через час-другой сила огня спадет. Бойцы, подрасстреляв боезапас, сядут на пол, вскроют патронные пачки и начнут набивать магазины. Этим однажды воспользовался Чечен. Он подполз к румынской трехэтажке (там окна первого этажа были заложены мешками с песком, оставались только узенькие бойницы), и не бросил, а впихнул в эти бойницы две гранаты Ф-1. Домик вычистило изнутри подчистую. Мы всегда оставляем наблюдающего. Учиться лучше на чужой дурости.

Я всегда буду на стороне тех, кто задыхается под их свинцовыми задами. Мне ненавистна полицейщина, казенщина, тупое животное насилие. Мне ненавистна скрипучая машина подавления. Поэтому я приехал сюда и поэтому я всегда буду на стороне бунта. Мне нравится слово «восстание», — оно значит, что человек встает с колен. Только в бунте, пересиливая обстоятельства и себя, человек перестает быть трусливым животным. Человек становится человеком. «Коммуништэ а моартэ»... Ну, что ж. Я всегда буду на стороне слабых, которые борются за свою свободу. И если в Приднестровье убивают коммунистов, то мое место — на их стороне.

* * *

Возле штаба лежат штабелями несколько нежно-розовых гробов. Эти ящики служат объектом разнообразных шуток. Два или три стоят отдельно, в тени, укрытые целлофаном. В этих — убитые. Невдалеке — дощатый стол: борт раздолбанного автомобиля, положенный на ящики, — тут казаки обедают. Из-под сдвинутой крышки розового ящика высунута крепкая загорелая кисть — как будто убитый пытается вылезти наружу, цепляется за жизнь. Но пальцы на руке уже синие.

Поскольку на жаре трупы тухнут моментально, их стараются вывезти с передовой немедленно. Убитых добровольцев с России, Украины и Тирасполя вывозят ре¬фрижераторами в тираспольский морг. С бендерскими труднее — кладбище простреливается и с той, и с другой стороны, а в последнее время еще и минируется. Родственники забирают трупы и хоронят их в палисадниках, в городских газонах, во дворах — везде, где есть открытая земля.

Если тебя положили на нейтралке, в зоне огня — есть шанс, что тебя подберет труповозка — тракторный прицеп с огромным белым флагом. Маленький трактор в нескольких местах пробит осколками. Управляет им наш добрый знакомый, полусумасшедший дядя Миша. Он колесит по городу, и его знают все — и приднестровцы, и молдаване. Иногда тетя Фая, наша повариха, приглашает его поесть. Дядю Мишу не трогают даже снайперы. Пожалуй, он единственный, кто сохранил нейтралитет в Бендерах.

* * *

Волк повторил свой фокус с переодеванием. Его ребята приволокли «языка». Совсем молоденький парнишка с перепуганным, белым лицом, ноги подкашиваются от страха. Под глазом у него синячище, дышит он коротко и хрипло, — кажется, когда брали, ему сломали ребра. Интересно, как я буду выглядеть в плену? Наверно, немногим лучше.

Казаки в плен не собираются, каждый носит при себе последний патрон. В горячке боя патроны быстро расстреливаются, поэтому последний носят отдельно — на портупеях есть такие ременные петельки — патрон вставляется в нее. Повстречав казака с патроном в портупее, — знаешь: идет смертник. Это превратилось в своеобразную моду. Не знаю, многие ли сумеют застрелиться в случае чего, но патрон в портупее носят все.

* * *

Сотне, наконец, придали бронетранспортер. Тяжелая, облупленная бронемашина прячется за углом пятиэтажки, выставив ствол крупнокалиберного пулемета на улицу академика Федорова. Казаки одобрительно похлопывают ее по броневым бокам. Экипаж, правда, вызывает сомнения, — четверо гвардейцев и офицер — зеленые, как три рубля, испуганные. Рядом с ними мы вдруг начинаем ощущать себя бывалыми вояками. Мы знакомимся. Афган пытается договориться с офицером, чтобы одолжить у него на две-три ночи винтовку с ночным прицелом: Сереге не терпится рассчитаться со снайпером за Толика и других. Офицер не дает. Это ничего, нужно, чтобы он пообтерся, привык. Однако дружба наша скоро срывается. Ночью БТР поддерживает нас огнем. Его крупнокалиберный «Владимиров» грохочет с такой силой, будто нам по крыше лупят кувалдой. Старается. Но утром, в тумане возле «бэтээра» наблюдается такая картина: растерянный офицер мнется, а на него с кулаками наскакивает разъяренный Борода. Оказывается, ночью БТР работал по позициям наших ополченцев, которые залегли под вагонами. Офицер увидел вспышки и решил, что вокзал обходят румыны.

Борода клокочет, как разгневанный чайник:

— Скажи стрелку своему спасибо, что он в вагон попасть не может — не зацепил никого, а то бы я тебе показал, урод в погонах!

Рядом стоят казаки, тоже возмущаются, впрочем, несильно. Только Батько Махно удержаться не может, чтобы не посоветовать:

— Не умеешь срать — так не мучай жопу, приятель. Эх ты, гвардия.

— Знаешь, братан, — говорит подошедший сотник. — Сиди-ка ты со своей бандурой тихо. А то ты, пожалуй, тут делов наворочаешь. Мы уж с румынами как-нибудь с автоматами справимся.

* * *

Валюха-ВПЖ (военно-полевая жена). Такие есть почти в каждом подразделении. Обычно женщины — привилегия командиров, но у нас с Валюхой дружил весь вокзал. Никто и не думает относиться к ней с презрением. Мы смотрим на все это с практической точки зрения. Мораль начинается в десяти километрах от передовой. К Валюхе все относятся по-доброму, — ведь она делит see тяготы наравне с нами, но ей труднее, поэтому все сносятся к ней с пониманием, а она благодарна всем. (от и все. И ее тоже устраивает такой распорядок вещей. Она тоже счастлива.

Тайсон и Родственник крутят роман с Валюхой. Они наперебой угощают ее консервами из разгромленного состава. Все смотрят с интересом, спорят, получится у них сегодня что-нибудь или нет. Уже договорено, что через пару дней Валюха переходит к Владу. Потом — к Жорке. Соперничества нет. Все в порядке вещей. Ведь мы делимся и куда более необходимыми вещами — едой и патронами, почему бы не поделиться женщиной?

Опасность облагораживает даже такие отношения. Никто и не подумает назвать все это блядством. Моралисты сидят по лагерям беженцев и ожидают окончания войны.

* Смерть коммунистам! (рум.)

1992