Банников Илья Николаевич

Литературное творчество - Публицист

"БУРУНДУК" ПО ПРОЗВИЩУ ВЖИК

Фото: Дети Приднестровья. Лето 1992 г.

"Всё. Дальше не поеду, — категорически заявил шофер. — Поле простреливается, а у меня жена и дети. Гуляйте дальше сами, домнул корреспондент».

Я выбрался из раскаленного «РАФика», поблагодарил шофера и пошел по пыльной желтой дороге. Солнце палило. Поле было ровным и пустым, как стол, только вдали виднелись какие-то холмики и кочки земли. Пот лил ручьями, фотоаппарат и полевая сумка неудобно болтались по бедру и стукались друг о друга. Хотелось найти маленькую тень, сунуть в нее голову и отключиться на несколько часов, пока жар не ослабнет. Но тени нигде не было, и поэтому я шагал, поднимая ботинками пыль. Казалось, мозг от жары начнет плавиться и капать из ушей.

Я даже обрадовался, когда возле желтых земляных холмиков (они оказались насыпями окопов) из-под земли возникла фигура в бронежилете на голое тело. Фигура помахала рукой и прокричала что-то неразборчивое. Я быстро свернул с дороги — нервировать вооруженного человека было в моем положении совсем не нужно.

Сухощавый пожилой полицейский с усами-подковой долго ковырялся в моих бумажках, выданных Центром общественных связей МВД Республики Молдова. Разбирался с трудом, потому что все было написано латиницей. Потом он буркнул что-то похожее на «штаб» и мы спрыгнули в неглубокий узкий окопчик. Штаб оказался четырехугольной ямой, над верхом которой была натянута палатка. Там тоже было пекло, еще, пожалуй, побольше, чем на воздухе, но все равно — одно ощущение, что ты в тени, приносило облегчение, и не было беспощадных бьющих в голову солнечных лучей. Я захотел остаться в штабе навсегда.

Страдающему от жары полному полицейскому майору и трем другим военным (двое в штатском и один в камуфляже) мои удостоверенные министерством документы не произвели впечатления. Они наперебой изругали тыловое начальство, которое выдает документы русским корреспондентам, а они переснимут здесь что не надо, а потом продадут военные секреты Приднестровья. Это были стандартные обвинения, и я был готов их услышать. Везле фронтовики не любят тыловое начальство и считают его трусами и обозниками (и не так уж это далеко от истины). Везде к корреспондентам относятся недоверчиво (подозрения, что я продам отснятую пленку за большие деньги врагу, я уже слышал от приднестровских гвардейцев по ту сторону фронта неделю назад). У меня уже был стандартный набор фраз, поэтому я сразу возмутился и сказал, что я не из Приднестровья, а из России, и что не все русские против молдаван, и что среди русских есть полковник Гусляков, который оборонял Бенлеры. Мое возмущение подействовало, мне предложили сесть и даже угостили водой, теплой и солоноватой (но я все равно выпил две большие кружки, чтобы усилилось потоотделение). Предложенные мною несколько пачек сигарет совсем растопили между нами лед недоверия. (Я не курил, но всегда возил сигареты — лучшей возможности расположить к себе людей, как правило, страдающих от неподвоза курева, нет).

Подействовала ли вода, или действительно жара спала, но я почувствовал себя гораздо лучше и сразу запросил провести меня по позициям и отснять материал. По всем правилам со мной должен был идти офицер и наблюдать, чтобы я не сфотографировал чего лишнего. Однако на жару вылезать никому не хотелось. Да и какие такие военные секреты я мог сфотографировать? Где находится полевая кухня, что ли? Количество посадочных мест в солдатском туалете? А местонахождение огневых точек приднестровцам, конечно, известно — каждую ночь лупят друг по другу.

Один из штатских (видимо, младший по чину) вылез на свет божий, пообещав найти проводника. Майор сказал, будто извиняясь:

— Подразделение свежее, к жаре не привыкли еще, ну, тут у нас есть «Бурундуки» — они давно воюют, так что будет вам проводник.

Я обрадовался. О молдавских «Бурундуках» по ту и по эту сторону фронта ходили легенды: приднестровцы рассказывали об их дерзких вылазках, дерзких засадах и о жестокости в бою, молдаване — с гордостью. О разведывательно-диверсионных отрядах молдавских «Бурундуков» рассказывали и по эту и по ту сторону фронта: приднестровцы — с ненавистью, молдаване — любовно. Приднестровцы рассказывали о ночных ударах исподтишка, о звериной жестокости, о расчлененных, заживо сожженных, молдаване — о лихих налетах, дерзких засадах на коммуникациях.

Однако никто из корреспондентов не мог похвастаться, что видел живого «Бурундука». Я ждал с замиранием сердца. Журналистская удача плыла прямо в руки. Мне уже мерещился сенсационный материал и снимки таинственных «Бурундуков» в пятнистых мундирах, с современным оружием в живописных позах.

Наконец, командир просунулся в проход и мотнул головой. Я торопливо поднялся. После полумрака штабной полуземлянки яркий дневной свет ударил в глаза. Оглядевшись, я застыл в недоумении — ничего из того, что я ожидал, не оказалось. Передо мной стоял светловолосый невысокий мальчишка лет тринадцати-четырнадцати. Подогнанная по фигуре мятая афганка была застирана до белизны, рукава были аккуратно подвернуты. Штаны тоже подвернуты — до колен. На плече стволом вниз висел короткий десантный автомат румынского производства. Темные глаза внимательно разглядывали меня — без особого удивления, но и без мальчишеской наглости, — скорее как любопытный экземпляр рода человеческого, зачем-то появившийся там, куда не многие стремятся. Я слегка обалдело оглянулся на командира, — кажется, окопное начальство вздумало проделать надо мной незатейливый розыгрыш — из тех, что учиняют над неопытными новичками скучающие от окопного однообразия люди. Однако офицер смотрел равнодушно, да и погода к розыгрышам не располагала. Офицер перехватил мой разочарованный взгляд и, кажется, слегка разозлился (я понял, что все всерьез).

— Вжик, — сказал он мальчишке, — господин журналист приехал писать о нас статью. Ты покажи ему передовую... А то этих салаг не вытащишь на солнце. — Он обернулся ко мне: — Во вторую линию окопов вам ходить не стоит, — и, окончив столь краткий инструктаж, он торопливо исчез в землянке.

— Пойдем, — сказал мне мальчишка. Мы зашагали по неглубокому окопу. Я, честно говоря, не знал, как начинать разговор. Я и раньше встречал мальчишек-солдат — и среди приднестровских гвардейцев, и в батальоне карабинеров в Каушанах. Но это был не просто солдат, а лучший разведчик. Диверсант. Он и держался не так, как другие, без всякого желания произвести впечатление. Ему, кажется, было глубоко безразлично. Выго¬ревшие добела космы топорщились из-под «афганки». Старенький поцарапанный штык-нож не болтался на поясе, а был засунут в карман. На ногах болтались разбитые кроссовки без шнурков.

— Пригнись! — сказал мальчишка. — В бойницу не высовывайся, тут снайпер стреляет. — Он командовал спокойно, без подчеркнутого превосходства. Просто он был солдат, а я — новичок, которого он должен был охранять и опекать.

— И очки сними. Солнце попадет — застрелят сразу.

— Почему?

— Подумают, что бинокль.

— Без очков я ничего не увижу, — возразил я, — так что придется рискнуть.

В бойницу вдали виднелись приднестровские окопы, маленьким кусочком пламени болтался красно-зеленый флаг. Я сделал несколько снимков. Сделал снимок окопа. (Мешки с песком, вскрытые цинки из-под патронов, множество отстрелянных гильз под ногами.) Больше снимать было нечего. Мы прошлись еще по окопам. В одном из них страдал от жары наблюдатель. Он перекинулся с мальчишкой парой фраз на молдавском языке — кажется, обо мне. Я сфотографировал и наблюдателя — со спины, прицелившимся в бойницу.

— Я все-таки возьму сигареты, — сказал мальчишка, — для Иона.

Я отдал ему всю пачку.

— А кто такой Ион?

— Пулеметчик. Я у него вторым номером, хотя так не полагается. Я ему свою сигаретную норму отдаю.

— Так, значит, вы «Бурундуки».

Он усмехнулся: «Подумаешь, велика важность».

— И давно ты на войне?

— Три месяца. Как первый отряд сформировался, я в нем был.

Мы присели на край окопа, и Вжик скупо рассказал мне историю первого отряда «Бурундуков». До войны он жил в селе Коржино возле Дубоссар и когда-то (очень давно — пять месяцев назад!) ходил в молдавскую шко¬лу. И вдруг — за какую-то неделю все пошло кувырком. Тихое Приднестровье будто встало на дыбы.

Сначала в школах ввели латинское написание. В ответ раздались крики о румынизации. Люди, которые десятилетия... стали ненавидеть друг друга.

...внезапно поразил людей. В декабре демонстранты, выступления... *

...левобережья от Молдовы, блокировали отдел полиции...

...из Кишинева ОПОНовцы расстреляли пикетчиков...

...И та и другая сторона раздавала оружие, формировала отряды...

...было труднее всего — это было молдавское село на приднестровской...

...возле Дубоссар. Жители перестали ходить в город — могли избить, ограбить...

...не появлялись в селе. И те и другие убивали из-за...

...тайно. Вырезали семью Колесницких — никто не мог понять кто...

...полурусская, полумолдавская. Ночью, в своем доме застрелили... участкового полицейского Доминикия Постована — (он полгода назад был милиционером). Русского учителя повесили. Люди заколачивали дома, уезжали к родственникам. Село пустело, — по ночам только выли собаки и изредка — выстрелы. Для охраны прислали из Кишинева ОПОНовцев, по ночам изредка завязывались короткие злые схватки. И вот тогда ученики старших классов молдавской школы в Коржине пришли в полицию и потребовали оружие. Полицейские задыхались от недостатка людей. Оружие выдали. В Коржине стал действовать отряд подростков. Их прикрепили к полицейским, и те как могли натаскивали пацанов в стрельбе, приемах городского боя — времени было мало, на улицах уже рыли окопы. Взрослые мудрые люди связывали пожитки и уезжали, бросив всё, а мальчишки уже участвовали в боевых действиях. Это было сначала, как захватывающая игра, — с настоящим оружием, с настоящей опасностью (кто из пацанов в душе не мечтает о такой!). Сначала... А потом Виталия Рошку принесли на перепачканных кровью носилках, и он плакал, не стыдясь никого, потому что умирать в шестнадцать лет страшно и горько. Потом погибли еще двое. Потом — еше пятеро. Росло недоумение — как же так? Все было, как игра, — только смерть — всерьез. «Бурундуки» стали мстить — без пощады. Бои кругом кипели вовсю. На село падали снаряды и мины, горели дома. Я был в этом селе. Я не увидел ни одного целого дома. Потом, в апреле, когда фронт стабилизировался, из Кишинева приехал начальник, устроил головомойку офицерам полиции и приказал расформировать отряд. Отряда не стало. «Бурундуками» с тех пор стали называть взрослые спецотряды.

Несмотря на все запрещения, мальчишки воевали. А что еще делать, если линия фронта проходит через твое село и каждую ночь по нему грохочут «Алазани»? Сидеть в подвале и ждать, пока завалит? Смешные они все-таки, эти начальники...

Вжик рассказывал об этом спокойно, только изредка хмуря выгоревшие брови. Замолчал. Чтобы разогнать его хмурость, я попробовал пошутить:

— Врагов-то много завалил, ветеран?

— Немного, — сказал он без всякой усмешки. — Мало. Пятерых.

Я поперхнулся.

— А что — есть, которые и больше?

— Есть, конечно. Ион. Он же пулеметчик. — Он дернул подбородком. — Вон его пулемет.

Невдалеке, в полукруглой ложбинке, укрепленной мешками с песком, торчало тонкое рыльце пулемета, казенник был заботливо укрыт брезентом от пыли.

— Он выдающаяся личность, твой Ион. Он тоже «Бурундук»? С ним можно поговорить?

— Не надо. Он по-русски плохо понимает. Он вообще русских ненавидит.

Я поспешил увести разговор от острого вопроса.

— А как ему пулемет дали? Это же редкость.

— Он дернул уголком рта: «Какие глупости вы говорите».

— Это наследство, — сухо объяснил он, — у Иона брата убили гвардейцы. Он у нас был пулеметчиком в отряде. Поэтому Ион с передовой и не уходит. Ну, и я с ним. Мы ведь в одном классе были. — Помолчал и добавил:

— А Жека сейчас бы уже аттестат получил...

И вдруг спросил:

— Ты был на той стороне?

— Был, — не соврал я.

— Ну и что там?

— Такие же люди, как здесь, — осторожно сказал я. Вжик нахмурился, сердито дернул стебель полыни, щелкнул им по мешку с землей (взвилось пыльное облачко). Повисло долгое молчание. Потом Вжик спросил как-то неуверенно и с надеждой:

— Но ведь мы воевали за свое село?

Я не ответил. Как было объяснить? Как было объяснить, что каждый имеет право жить в собственном доме так, как хочет, но почему-то не признает, что и другие имеют такое же право. Все запуталось в такой клубок, что не разобрать. Республика Молдова стала независимым государством и живет, как хочет. Но ее правительство против, чтобы русские люди на левом берегу Днестра жили, как они хотят. Это справедливо? Но вот на левом берегу Днестра не хотят, чтобы молдавское село Коржино осталось в составе Молдовы, — и засыпали его снарядами и ракетами. Они правы? Нет. Но жители села Коржино прогнали от себя всех своих русских односельчан, а некоторых и убили. Разве они правы? Нет. Нет ни виноватых, ни правых в такой войне. Но как это объяснишь Вжику? А как объяснить это Иону, у которого убили старшего и любимого брата? Ион разве не прав?

И я спросил:

— Скажи, Вжик, а раньше было лучше?

— Что — раньше? Когда Горбачев был, что ли?

— Нет, до перестройки. Семь лет назад.

Он усмехнулся:

— Разве я помню?

А действительно! Чего я спрашиваю у мальчишки о том, чего сам не знаю. Вот и появились на свете пацаны, которые видели только вражду. Кем-то они станут? Вжик и школы не окончил... У него другая школа. А чему научится здесь Ион? Ах, да, он получает профессию пулеметчика.

* Так в оригинале рукописи, оставшейся незавершенной автором

1992