Банников Илья Николаевич

Литературное творчество - Прозаик

АЭРОПОРТ

Графический эскиз И.Н. Банникова

(Из книги И.Н. Банникова "Баллада пепла". — Челябинск, 1996.)

В ходе вооруженного конфликта
в Приднестровье армия и полиция
Молдовы широко использовали наемников-снайперов
из стран Прибалтики и России.

(Из газет)

Динамик пискнул и равнодушно прошелестел, что рейс Одесса-Новосибирск по техническим причинам откладывается до двух часов ночи. Потом подумал, щелкнул и повторил еще раз. Надежды больше не было — оставалось два часа торчать в аэропорту.

Ломило суставы, сильно тошнило. Ощущалась острая необходимость опохмелиться. За черным ночным стеклом едва угадывались тени самолетов, похожие на огромных рыб. Стеклянная, залитая светом коробка была похожа на аквариум, опущенный в черную ночь.

Горло драло невыносимо. Он плюнул на пол, выругался, с трудом ворочая языком. Бросив к стене тощую ободранную сумку (такую и красть никто не захочет), пошел в другой конец зала, где за перегородкой в полумраке располагался бар. Две подруги выпорхнули у него перед носом из-за портьеры, оттолкнув, упорхнули. Он тупо усмехнулся, представив, как бы шарахнулись эти крашеные дурочки, если б узнали, чем занимался три недели назад Леха Кольцов.

Три недели назад Леха Кольцов убивал людей. Кандидат в мастера по стендовой стрельбе, он работал в Бендерах снайпером. Про приднестровских гвардейцев, ополченцев, казаков говорили, что они дерутся, воюют — про снайперов выражались только так — «работа» («с того этажа у нас снайпер работает», «хрен знает, откуда эта падла работает — уже троих положил»). Работка была не пыльная — лежи на животе. Однако опасная: засекут — пиши пропало, раздолбают твое гнездышко — снарядов не пожалеют. Дневная смена девять часов, ночная — шесть. Два дня работаешь, два дня отдыхаешь. Леха работал возле железной дороги — на девятиэтажке и водокачке. Один или с автоматчиком прикрытия.

Когда Леха, увешанный биноклем, подсумками, уродливым прибором ночного видения, с эсвэдешкой на плече шел на позицию, много глаз глядело ему вслед с уважением и гордостью: «Наш на охоту пошел». Приднестровских снайперов было мало — на пальцах перечесть.

Он заработал двадцать тысяч рублей «окопными» (скорее «квартирными» или «чердачными»). Когда война кончилась, враз, в один день, Леха вдруг почувствовал странную пустоту — будто струна, держащая его, натянутая до предела, внезапно оборвалась. И все сразу сделалось ненужным. Леха дня три валялся в гостинице (в шикарной гостинице, напротив Дома Советов в Тирасполе), не высовывая носа из номера. Потом, будто спохватившись, рванул на место боев, в Бендеры (туда уже ходили автобусы). Ходил по улицам — и тем, прежним, и не тем, не прежним. Подъемный кран уволакивал останки сгоревшего тягача. Люди подметали улицы, сметали гарь и гильзы. И только тогда Леха понял, что действительно — все.

Не задерживаясь в Тирасполе ни дня, он забрал вещи и уехал в Одессу. Снял комнату. Время не текло. Его было очень много. Впереди еще целая жизнь, спешить было некуда. Леха наблюдал за суетливой жизнью хозяина квартиры, лысого, круглоголового, и испытывал то внезапные приступы острого раздражения, то снисходительную насмешку — живет, бегает, суетится... как насекомое. Он подцепил компанию и ударился в такой разгул, что самому становилось страшно. Перебрался с квартиры в общежитие к одному из новых друзей. Неделю пили не просыхая, объездили все рестораны, пляжи, цепляли портовых блядей...

Очнулись, когда от двадцати тысяч осталось всего ничего: пили-то, главным образом, за Лехин счет. На остатки купили билет до Новосибирска, а потом на прощанье опять надрались. Оставшиеся рубли разменяли на купоны, чтоб не было проблем в аэропорту. Леха не жалел ни о деньгах, ни о том, что чужие люди жрали за его счет. Это не имело значения. Ничего не имело значения. Не трогало и то, что не привезет домой ни копья. Деньги еще будут. Только вот голова болела.

Страдая, Леха несколько раз прочел, что бар «працюе цидоболово» (Вот бред-то какой! Пра-цю-е цидоболо-во!), а потом выложил на стойку, не считая, горсть купонных бумажек. Но бармен, с костистым лицом и в несвежем халате, щелкнул пальцем по табличке:

— У нас только за рубли.

Леха тихо выругался. Последняя возможность влить что-нибудь спиртное в глотку исчезала на глазах, все рубли были разменяны на купоны. Намучавшись в городе (в одном магазине продают за рубли, в другом — не продают, в третьем — продают, но только за старые), он и не врубился, что в аэропорту может быть иначе.

Динамик щелкнул и медовым — аж противно — голосом начал приглашать в видеозал «приятно провести время перед рейсом». Все это было похоже на издевательство. Лехе захотелось швырнуть в динамик что-нибудь тяжелое. Нарастало раздражение.

...Его кто-то сильно дернул за рукав. Леха яростно обернулся: он и раньше-то этого не терпел, а сейчас...

— Эй, приятель, тут мои спички лежали — не видел? Леха ровным голосом сказал, чтобы он шел на три

буквы. Спокойно сказал.

— Ты откуда сердитый такой? С войны сбежал?

На него смотрел смуглый мужик лет тридцати с крючковатым носом и жесткими черными усами-подковой. Кавказец? Леха почувствовал, что к горлу начала приливать тяжелая волна ярости. Начинался приступ бешенства, таких у Лехи до войны не было — вдруг, из-за какого-то пустяка, из-за ничтожной малости в глазах белело, накатывало такое, что можно было очень просто убить. Леха сам побаивался этих приступов.

— Да! С войны! — сказал он, глядя «кавказцу» прямо в глаза.

— С Днестра? — кивнул усатый на Лехины камуфляжные штаны. — И с какого берега?

— С правого, — с вызовом сказал Леха. Бендеры находились на вражеском правом берегу, и всех левобережных там считали тыловыми шкурами. — Я был снайпером в Бендерах.

Он весь напрягся. Не стоило, конечно, этого говорить — кто тут, в мирной Одессе, поймет, что значил в Бендерах снайпер Леха Кольцов? А этот, черномазый, особенно. Леха ожидал ядовито-недоверчивой реплики, после которой можно с облегчением двинуть в усатую челюсть. Но усатый вдруг просиял (с чего это он?):

— Снайпер? С Бендер? — схватил двумя руками Лехину руку. — Да ведь я тоже в Бендерах воевал, на Первомайской, возле общаги хлопкокомбината наши позиции были! Ну, браточек, довелось встретиться... — он широко улыбался.

Лехину ярость как рукой сняло,он тоже улыбнулся. Но всё таки тошнило, и нужны были рубли - хоть зарежься. И леха решился.

— Слышь, братуха, — он сглотнул сухую слюну, — рублями стольник разменяй, а? Купоны эти долбаные, а выпить нужно, хоть умри...

Он ждал, что усатый обидится, но тот внезапно взял Леху за руку, и потащил куда-то в угол. Подвел к скоплению сумок, вытащил откуда-то коричневую бутылку.

— Пей, братец. Вы, снайпера, в Бендерах нам сильно помогали. Пей...

Это был коньяк, молдавский «Стрэлучитор».

...Они сидели за липким столиком в аэропортовском кафе. Лехе было хорошо и спокойно, потому что внутри разливалось живительное тепло, но главное — оттого, что рядом сидит Михал (так звали нового знакомца). Михал иногда ругал «Стрэлучитор» и говорил, что настоящее вино делается только в домашних условиях, а все заводское — ополоски, бурда, двадцать третий сорт, он такое вино свиньям бы постеснялся сливать. О войне говорили мало — что говорить, когда обоим все понятно без слов?

Леха узнал только, что Михал — молдаванин («Ну так что? У меня в прикрытии автоматчик ходил — Степа Чеботарь»...). Жил раньше в Тирасполе, а теперь вот три месяца воевал в Бендерах. Сейчас собирается строиться, поехал к родственникам в Москву. Но о войне разговор все же зашел.

За соседним столиком веселилась компания. В полумраке трудно было разглядеть, по голосу можно было понять — три жлоба с бабой.

— Выпьем пиво с раками, — пел кто-то басом.

— Чем-чем?

— Андрюшка, фу, какой пошляк!..

— Орут сильно, — поморщился Михал. Хотел было подняться.

Леха сказал:

— Сиди!

За столиком врубили магнитофон. Бесстыдный, наглый голос кричал, лез в уши.

Мимо них, смеясь и пританцовывая, протащился полупьяный, с залысинами, тощий евнухоид. Задел столик, стаканы жалобно звякнули.

Михал снова дернулся:

— Си-ди, — сказал Леха.

— Дерьмо, — сквозь зубы сказал Михал. Леха зло хохотнул:

— Вот бы их под обстрел, а? Мне, знаешь, Михалыч, таких хочется долго-долго бить... по голове. Из-за того, что дураки. — И вдруг заговорил тихо. — Вот сидим мы, люди с войны. И вот другие люди сидят, и ничего о нас не знают. Никогда мы с ними не будем, Миша... Я их могу убить и не поморщиться... Я их не убью, конечно... потому, что это мне не надо... пока. Но я — могу! Спокойно, в любую секунду, когда мне станет нужно, и не будет у меня никаких там страданий — ни-че-го! Я непонятно говорю, да? Я когда напьюсь, Миша, я всегда непонятно... А вообще-то там говорят, что человек страдания испытывает, когда убьет — чушь это собачья! У нас мародеров расстреливали. Желающих знаешь сколько было? И ничего!

Леха сам не понимал, откуда вдруг взялись у него мысли, слова — просто все это всегда он знал — кожей, шкурой. Он ткнул пальцем в компанию:

— Я вот этим дуракам — я им завидую, понял? Я когда первого своего положил, мне не его было жалко... Себя прежнего — до слез! Человек — что? В прицеле — силуэт, маленький, серый. Бежит, падает... А меня, — не будет уже никогда! Прежнего, такого, как они. Вот что страшно, Миша. Что мне теперь-то делать? Мне двадцать шесть, а куда мне дальше идти?

Михал сидел молча, но понимал.

— У меня не так было. Легче. Увидел ночью вспышку — бей по ней. Свои рядом. Я не чувствовал. А ты — снайпер, тебе труднее. Ты и со смертью... и с чужой жизнью — один на один.

— Ничего, — сказал Леха. — Мы поживем еще. Я вот только боюсь, что еще где-нибудь такое начнется, а я не утерплю, рвану туда. Война, говорят, грязь кровавая... Дурачье! Что они знают — о войне, о жизни!.. И о себе... Какое они дерьмо. Я на войне себя уважал, и меня уважали. А это — жизнь? Б-бор-дель! Специально для этих вот... недоделанных. Я, думаешь, тут месяц зачем кантовался. Из-за баб? Я жил, а про себя думал: вдруг опять начнется? — Леха неожиданно понял, что это в самом деле правда.

— Тянет меня, понимаешь? Вот увидишь, еще куда-нибудь рвану. Знаю, что на пулю нарвусь, а все равно... И не из-за денег, хрен с деньгами.

— Я понимаю это, — сказал Михал. — Выпей давай еще, пей. Это болезнь, как наркомания. У нас во взводе тоже был один, афганец. Он, если боя ночью нет, места себе не находил. В одиночку на вылазки шел. Не мог без этого

— Ничего, — Леха помотал головой. — Приеду домой, поживу. Телевизор сразу на хер выброшу. Людей видеть не хочу. Может быть, работу сменю... Ты знаешь что? Адрес мой запиши. Будешь вдруг в Сибири — заезжай, должок отплачу. — Он засмеялся, щелкнул пальцем по пустой бутылке.

— Я тебе свой адрес не могу дать, — сказал Михал. — У меня семья в эвакуации, беженцы. Я их из Тирасполя вывез — убьют ведь, не поморщатся. Теперь в лагере живут.

— Где?

— В Иванче, сорок километров за фронтом. Село такое, ты не знаешь. Там пионерский лагерь, в нем живут. Обратно не вернусь. На новом месте построюсь — напишу обязательно. Тираспольский адрес вот пиши, но он все равно не пригодится...

Михал проводил Леху до входа в накопитель. Леха держался прямо, и подстраховывать Михалу не было необходимости (тощую Лехину сумку они отыскали на прежнем месте).

Михал вдруг спохватился, убежал и уже на входе сунул Лехе какой-то твердый и плоский картонный листок. В полумраке накопителя Леха увидел, что это фотография, и сунул карточку вместе с билетом в паспорт.

...Взлетные перегрузки кончились. Старичок профессорского вида с удовольствием расстегнул страховочный ремень, поправил в ногах потертый желтый чемодан. Вдруг старичок насторожился. До его слуха донеслись странные звуки, только потом он догадался, что это смех. Смеялся высокий светловолосый парень в серой куртке, который сидел впереди. Смех звучал горько и язвительно, и, тем не менее, человек заливался, просто хохотал. Старичок осторожно заглянул ему через плечо. В руках парня была обыкновенная фотография.

На фотографии в компании двоих вооруженных людей, в пятнистой форме и сдвинутых набок черных беретах стоял черноусый человек с крючковатым орлиным носом, в такой же одежде. Старичок изумился — чему же здесь смеяться? Светловолосый, обернувшись, поймал его удивленный взгляд и ткнул пальцем в бронетранспортер, на фоне которого были сняты все трое. Белой краской, латиницей на борту было небрежно намалевано: «Bars», и ниже, аккуратно, по трафарету: «Politia, Bender» *.

Старичок обиженно пожал плечами и, ничего не понимая, опустился в высокое кресло.