Банников Илья Николаевич

Литературное творчество - Прозаик

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Графический эскиз И.Н. Банникова

Брат, убитый полгода назад, вернулся под утро. Этого не могло быть, но, когда тихонько скрипнула дверь, еще не видя брата, Егор сразу понял, кто пришел. Брат заглянул, как в детстве, улыбнулся и подмигнул. Егор дернулся и сел на кровати.

Брат, оставляя грязные, глинистые следы на ковре, прошел через всю комнату, сел в низкое, расшатанное кресло, закинув ногу на ногу. Он, улыбаясь, смотрел на обалдевшего от радости Егора и в его глазах отражались огоньки лампочки...

Славка, старший брат Егора, погиб в июне, но Егор никогда не видел брата мертвым. Помнил, как его, с развороченной пулями грудью, заталкивали в кузов вместе с носилками, а большая белая рука безвольно свешивалась и мешала. Санитар нервничал и суетился, потому что рядом грохотали автоматы и с минуты на минуту должен был начаться артобстрел.

Потом Егору сказали, что брат умер, его хоронили в общей могиле. Друзья ходили туда, а Егор не пошел. Не смог. Пока он не видел могилу брата, оставалась слабенькая, как искра, надежда, что все это — ошибка или страшный сон. Да и как это — Славки нигде нет? Так просто не может быть! Славка только ушел и вернется.

...И вот он вернулся!

Егор не кинулся, не стиснул Славку в объятиях. Не было сил. Просто сидел и счастливо улыбался. Улыбка, наверно, была широкой и глупой. Славка посмеивался, глядя на обалдевшего от радости брата.

Брат закурил, помахав в воздухе спичкой, сунул ее в тарелку, забитую окурками. Улыбка у Славки осталась прежней. И глаза, и лицо. Будто он и не умирал никогда. «Тьфу ты, какие глупости! — Егор рассмеялся. — Конечно, не умирал!» — Внутри у Егора разливалась теплая счастливая волна.

— Славка... — измученно улыбаясь, сказал Егор. — Ну, наконец-то ты пришел. Ты почему раньше не приходил? Мне без тебя знаешь как плохо было... Я тебя ждал, а ты не шел...

Брат недовольно мотнул пшеничным чубом:

— Раньше нельзя было. Ты же сам видел, каким меня выволакивали.

Егор не отрываясь смотрел на Славкино лицо — настоящее, живое! Но все-таки что-то настораживало Егора, он не понимал — что? Ага, наверно, — лицо брата было темным от загара, а за окном общежитской комнаты стояла глухая морозная ночь, потрескивали деревья. Егор рывком спустил ноги. Беспокойство обожгло его коротким сильным толчком, и он осторожно спросил:

— Как же ты выбрался, Славка? Тебя же... убили?

Брат расхохотался. Глаза его — живые! — лукаво

блеснули:

— Дурашка. Да я живее тебя в сто раз. И всей твоей общаги. И я к тебе часто приходить буду, понял? А то ты без меня — смотри, какое свинство развел. — Он кивнул на пол. Там валялся пепел, газета и пустые бутылки.

— Пол литра вон. Выпивать, что ли, начал? Ты это мне не смей. Я вот, смотри, возьмусь за тебя.

Брат нахмурился. Егор тяжело вздохнул:

— Всю жизнь ты за мной ходил. Вместо няньки. А я еще, дурак, злился на тебя. А теперь вот ушел... — И признался: — Тяжело мне без тебя, Славка. Сердце болит. — Егор и вправду почувствовал в груди тяжелую, ноющую боль: — Пошел вразнос моторчик...

Брат сказал виновато:

— Ну ладно, брось, Жорка. Мы скоро совсем вместе будем.

— Ты совсем вернешься?

— Нет, тебя с собой заберу. Так лучше будет... и мне и тебе.

«Пойдем сейчас», — хотел сказать Егор. И в этот момент он разглядел наконец, что вызывало в нем беспокойство. Славка сидел в своей старой вытертой афганке, а на груди у него было несколько рваных, развороченных ран с запекшейся черной кровью. К ранам пристала желтая сухая трава, и когда брат говорил, она мелко тряслась и подрагивала.

«Это сон», — понял Егор. Стало не страшно, а просто ужасно горько от обмана. Егор напрягся, чтобы разглядеть брата хотя бы во сне, но сон стал быстро исчезать, как ускользает испорченная кинолента...

Егор открыл глаза. Сильно болело сердце — будто на него сверху давила огромная бетонная плита. Он лежал, вспоминая, что снилось. Вспоминалось мало, осталось только ощущение сильной обиды, как в детстве, когда хочется плакать, уткнувшись головой в подушку. За окнами черной комнаты светлело небо, подсвеченное ровным оранжевым заревом. «Опять жгут дома», — подумал Егор. Где-то трещали выстрелы.

Сердце болело. А Славки не было, и, сколько ни живи, никогда уже не будет — ни через год, ни через сто лет.

«Надо спать, — решил он, — скоро на пост». Но сон не шел. Егор вдруг вспомнил, что человек, которому отрезали руку или ногу, долго ощущает их, как живые. • Вот так же и у меня, — подумал он. — Будто изнутри клок вырвали». Егор повернулся на бок и приказал себе не думать о Славке. Зарево, ровное и оранжевое, стояло на небе. «Зачем лег напротив окна? Снаряд рванет рядом — все стекла в тебе будут». Надо было встать, перенести постель в простенок, но Егор поворочался и решил: «Все равно».

С того самого дня, как сказали про Славку, Егору стало все равно. Он спал, бегал, переползал, ел, стрелял, — и в то же время все это делал какой-то манекен, а сам Егор в этом будто не участвовал, — на него обвалилась громадная серая пустота и погребла под собой — без остатка. Про него говорили, что он специально лезет под пули. А он не лез. Просто ему было все равно...

...Смутная тревога подбросила его на ноги. Егор еще не понимал — почему, и только потом услышал тонкий нарастающий свист мины и промелькнула коротенькая мысль: «Не успею...» По глазам ударила круглая синяя вспышка, и что-то оглушительно треснуло — будто за окном ударила молния. Стекла, вскрикнув, ударили ливнем. Егор, задыхаясь от дыма, выскочил в коридор, мельком удивившись, как осколки не прошили его. Он спал в обмундировании, даже с подсумком на поясе, не разуваясь — поэтому, схватив автомат, был готов к бою. За окном зло заливались очереди. Внизу горел осевший на пробитых скатах бронетранспортер, и ветер слизывал набок острое и длинное пламя. Над головой медленно шли снаряды, похожие на раскаленный металл. На лестничной площадке, забитой дымом, он споткнулся обо что-то мягкое.

Внизу Егор столкнулся со взводным. Под нарастающий свист тот заорал: «Ложись!» — и Егор свалился поверх гвардейцев, которые залегли впритирку на полу. Он ввинчивался, вгрызался между ними, старался залезть вниз, закрыться их телами. Егор не боялся, — тело двигалось само по себе и боялось само.

Грохотали автоматы — одиночными, сдвоенными. Высокий тополь пылал, как свеча. Взводный орал: «Держитесь, сейчас помощь подойдет!» Из горевшего «бэтээра» вытаскивали за ноги убитого, а он был не убитый — просто весь залит кровью, но руки и ноги двигались, и он сам помогал себя вытаскивать. Ночь уже посветлела.

Люди бегали бессмысленно, как тараканы. Егор увидел Сушенкова: его бледное лицо, усы,— и поразился, что у того в бою такие пустые, равнодушные глаза. Будто Сушенкову больше хотелось не выжить, а спать. Егора вдруг обожгло острое и тоскливое понимание, что Сушенков сейчас, через минуту-другую, должен обязательно погибнуть. И Сушенков сам знал, что будет убит. Он все еще перебегал, стрелял, но делал это как бы нехотя. У него уже были глаза убитого человека.

Было совсем светло.

Егор бежал по улице, а навстречу, не видя его, несся кто-то в светло-голубой милицейской гимнастерке. Егор помнил, что все это когда-то уже было с ним, и что человек в милицейской гимнастерке — обязательно враг и должен быть убит.

Егор вскинул автомат и только потом разглядел, что у противника в руках румынский автомат — с рукояткой перед рожком: «Полицейский!» Но Егор был спокоен: у румына автомат смотрел стволом вниз, а у него — вскинут к плечу, и Егор знал, что успеет выстрелить первым. Глаза их встретились, полицай съежился и отшатнулся.

И тут Егор краем глаза увидел свой замерший, полу-открытый затвор. И запоздало ужаснулся — выбросить перекошенный патрон ему уже было не успеть.

Но так не могло быть! Он не хотел умирать!

Полицейский медленно-медленно начал поднимать и поворачивать ствол.

Егор заорал хрипло и протяжно — во всю мощь легких.

...Он дернулся изо всех сил и подскочил на кровати. Сердце бешено прыгало, все тело было в холодном поту. Задыхаясь и еще не понимая, где он, Егор оглядывал комнату.

Горел воспаленный электрический свет — так же, как он оставил его вчера. Егор смотрел на старое продавленное кресло, на груду немытых тарелок на столе, забитых окурками, на свалку бутылок в углу. За окном было совсем светло, но оранжевое зарево фонарей еще пробивалось в комнату. В ушах толкалась, шумела кровь, но Егор все равно слышал выстрелы — одиночные и сдвоенные, они все равно звенели в ушах, вспарывая скрип снега и шум троллейбусов.

Егор с трудом поднялся, его плавно повело в сторону. В стену, кажется, колотили, а за ней плакал взахлеб грудной ребенок.

— Сил моих больше нет! Скажу коменданту — пусть сегодня же выселяет! — надрывался из-за стены плачущий женский голос. — Пьяница, холера несчастная! Как налижется с вечера — так всю ночь потом орет!

Егор прислонился лбом к холодному стеклу. Было светло. За окном, на крыше соседнего дома, уже трудились рабочие: наверно, очищали чердак. Вытаскивали старые листы шифера и, раскачав, сбрасывали вниз, в общую кучу.

Листы падали, разваливаясь на лету, трещали, разлетаясь, и их резкий грохот далеко разносился в морозном воздухе.

У заснеженной крыши золотился и вспыхивал край. Вставало солнце.