Банников Илья Николаевич

Память - Литературоведческие статьи

И. Банников

Казаков, А. Л. "Баллада пепла" Ильи Банникова

Каждое поколение имеет героя своего времени. Эта истина Отразилась в классической литературе и по-прежнему верна по отношению к нашему дню 90-х годов уходящего XX века.

Илья Николаевич БАННИКОВ (1971-1994) - поэт, прозаик, публицист, художник, историк-философ, проживший недолгую, но яркую по внутреннему духовному содержанию, насыщенную событиями жизнь, - по праву воплощал такого типического героя нашего сложного Времени. Воплощал всем неповторимым образом личностного присутствия в этом мире, выразив своим оригинальным творчеством чело и лик эпохи российской социальной смуты.

Он родился на древнелетописной земле - в старинном граде Муроме Владимирской губернии, что близ села Карачарово, откуда был родом былинный герой Руси - Илья Муромец. "...Город Муром на реке Оке стоит на осыпи а в городе двое ворота проезжие да третьи ворота водяные да тайник а на воротах три башни да одиннадцать башен глухих а меж порог и меж глухих башен четырнадцать прясел городовых а город и башни рублены в одну стену с низу лес дубовый а к верху лес сосновый и елевый а изнутри города другая стена городовая рублена на тарасах и в башнях воротних и в глухих по три боя..." - говорится в старой Писцовой книге города Мурома. А еще раньше, в XIII веке, "град Муром" упоминался в легендарной "Повести временных лет" (1237)...

Произошло так, что поэтически-летописная биография древнерусского богатыря-предка отразилась-запечатлелась своим историческим светом на житейско-творческой Судьбе юного Ильи-прапраправнука. Возговорилось вновь таково слово: А во той ли деревне Карачарове,

У честных у славныих родителей, у матери

Был спорожен тут сын Илья...

И далее: "И по умолению их Бог даровал им сына, и во Святом крещении нарекли им ему Илья". Былинный завет прилучился вновь, спустя века, "во всякой благости и честности", прозвучав богатырской легендою о новом "уроженце города Мурома".

Да, у русской истории казна золота не заперта, бери сколько изволишь...

Согревающий душу пейзаж, присутствующий повсюду, разлитый на приокских просторах дух древней Руси - все это создавало благоприятную среду для становления-вызревания природного дара Ильи Банникова. Оттого и корни его творческого пробуждения там, на былинной муромской земле, что и Отозвалось позднейшим отзвуком в лирическом признании:

В моей стране, седой и дальней,

Я вижу, будто в полусне,

Полей приокских свет печальный,

И лист последний на волне.

Мне снятся сумрачные воды,

Долин зыбучие пески,

И уходящих пароходов

Печаль зовущие гудки.

Закатный вечер темно-синий

И тихий шепот у воды,

В ночи парома стон унылый

И свет полуночной звезды...

Какая проникновенная лирика, подлинная элегия одинокой души...

В строках этих слышен и лермонтовский отзвук и более близкий нам слог рубцовского стиха.

Действительно, поэзия, как и классические книги, истинные "корабли мысли, странствующие по волнам времени и бережно ищущие свой драгоценный груз от поколения к поколению", кик писал о том Фрэнсис Бэкон, один из любимых философов-авторов Ильи Банникова.

Более всего здесь применима мысль Делакруа, говорившего: "Если мы хоть чего-нибудь стоим, то этим мы обязаны древности".

Вся последующая жизнь Ильи на Урале - сначала в Златоусте, затем в Челябинске - означала лишь последующее духовное восхождение юноши к высотам человеческого духа, обретение своего места в этой действительности:

"Я уеду! уеду! уеду!"

- Закричал пароход вдалеке.

Темно-серая осень по свету

Сеет просо на мокрой реке.

Бесконечная серая морось

Ставит танцы на мокрых домах.

Над полями кончается осень,

В старый город приходит зима,

Катит день оловянной тарелкой

По разъезженной хляби полей.

Где-то были развилки и стрелки

На безумной дороге моей.

Я уеду в полуденный город,

Что я вспомнил в горячечном сне,

Где я был бесшабашен и молод,

Где душа не давила во мне.

Художественно одаренный, будь то литература или живопись, Илья Банников являл собой тот редкий тип личности, для которого невозможно было "молчать и жить бесславно между профанов и глупцов, предав свою надежду", - выражаясь слогом Ш. Сент-Бева, французского поэта-философа, еще одного настольного автора нашего героя.

В жизни ему везло на хороших людей, ибо они видели в Илье близкого собрата по духу. Так, в Челябинске он учился во 2-й железнодорожной школе у прекрасного педагога-литератора Аллы Федоровны Строй, которая сразу поняла глубокую духовную сущность своего ученика. Из таких встреч-общений постепенно складывался житейский круг юноши. После школы он сразу поступил в Челябинский педагогический институт на исторический факультет, где встретился и подружился с преподавателем Николаем Борисовичем Виноградовым, ставшим на все последующие годы его духовным отцом, не меньше. А для многих сверстников Илья был закрыт, ибо бродил в одиночестве по своей тропе жизненных исканий. Взрослея в обстановке личной симоуглубленности, с упоением предаваясь любимым книгам по русской и мировой истории, Илья более всего, на мой взгляд, доверял голосу пробуждающейся к жизни душе, постоянно вслушиваясь в него. Отсюда сила его духа. Но отсюда же и внутре|нний скепсис, отчуждение от всего преходящего и лишнего, его взгляд Он знал цену времени жизни. Его врожденное трудолюбие, тяга к философскому осмыслению окружающего бытия, неизменно выделяли Илью из среды сверстников, далеких от истинного понимания проблем жизни. И уже тогда, и 17 - 19 лет, в его воображении втайне ото всех вспыхнуло пламя, ставшее для него впоследствии роковым. В таком состоянии он прожил до последних своих дней...

Выход своим мыслям и чувствам он, неожиданно для себя, нашел в поэзии, как, впрочем, и в живописи. Достаточно взглянуть на его тревожно-светящиеся полотна, с их огневым заревом-закатом, чтобы понять, приблизиться к загадке его душевных страданий и мучительных раздумий:

Под утро в ледяной постели

Струя бесовского огня

Слепящей белизной прозренья

Пронзает молнией меня.

Из обожженных ран потоком

Струит багровый кроветок,

И смотрит мир стальной жестоко,

Как тело корчится у ног.

Отчего это, откуда?.. Сможем ли мы сегодня понять его мятежную душу, отлетевшую в выси небесные, туда, где обитал некогда его любимый русский Икар, страждущий душевного полета, свободы духа:

Я прыгнул, рубаху рванув на груди,

В зеленый звенящий простор впереди.

Поплыли, качнувшись, назад купола,

И ветер с размаху ударил в крыла.

И, ветра хлебнув, от восторга кричу:

Я - бывший холоп! - в поднебесье лечу!

Эй, вы! Не летавшие - даже во сне!

Смотрите - я с ангелами наравне!

Глядите - над шалой моей головой -

Высоты - одна красивее другой!..

Обостренное чувство справедливости, постоянная тяга к поиску земной Истины, непрестанная склонность к размышлениям - все это нашло отражение в поэтических опытах Ильи, причем, в обостренной форме жесткого литературного слога (это относится и к его прозе), порой до самобичевания. В определенной мере он испытал горе от ума. Так век XIX встретился с XX столетием, и не только на чисто литературной основе. А незаурядным умом своим он обозрел не и одно лишь настоящее, но и будущее. Философские этюды в его литературном дневнике подтверждают эту мысль. В тех этюдах - размышлениях слышен и его личный голос разума и опостредованный отзвук философских реминисценций Ницше, Шопенпгауэра, Камю, Бердяева. Но все, отлитое в строках-раздумьях, переплавлено в его мятежной душе:

******

После XX века человек не имеет права жить по-прежнему.

*******

Свобода дана не телу, но совести. Свобода для плоти - смерть души. Свобода для совести - гибель плоти.

********

Не ходи в Стадо! Паси свою душу сам.

*******

Мера Истины - не жизнь. Мера Истины - добро.

*******

Чем меряется святость твоя? - страданием. Чем больше боли - тем чище душа.

********

...Став профессиональным историком, а одновременно вступив и на журналистскую стезю, Илья Банников практически познал все сложности социального устройства войны и мира, побывав добровольцем в "горячих" точках разоренной России: от Приднестровья до Абхазии. Оттуда он вынес впечатления, которые легли в основу его предполагаемой книги "Записки боевика", так и оставшейся в рукописи. Хотя некоторые очерки из той книги он сумел опубликовать в местных газетах своего города: в "Челябинском рабочем", "Команде", "Вечернем Челябинске"...

Появление этих очерков произвело сильное впечатление на читателей прежде всего искренностью тона, точностью деталей и эмоциональной внутренней энергией. Природным даром рассказчика. Достаточно было прочесть первые строки, чтобы убедиться в этом.

Потом из тех очерков сформировалась художественная проза Ильи Банникова. Ей были присущи лаконизм слога, верность и отборе выразительных средств - из всего этого создавались неповторимые характеры персонажей, слышались живые голоси, явственно ощущалась атмосфера душевного переживания. Несколькими штрихами Илья мог рассказать о судьбе человека, его личной драме. Этим даром он обладал изначально, ибо такому не научишься ни в школе, ни в институте...

Но, что касается литературного творчества Ильи Банникова, то здесь главенствует прежде всего поэзия. И если его проза пробуждает воспоминания о произведениях Ремарка и Хэмингуэя, то стихи сродни интонационно лучшим произведениям Гумилева, Рубцова, отчасти он близок Беранже и Высоцкому и... постоянно витает во всем лермонтовско-печоринский дух, избегающий зависимости от чего-либо и кого-либо, отвергающий "эгоизм на двоих". Осязательность литературного слова Ильи Банникова ощущалась (и продолжает ощущаться) по мере сближения и переплетения жизни и литературы, закрепляясь написанным. Он и писал свои вещи, исходя из принципа: разрешается все, что есть творчество. Обладая многочисленными градациями духовной жизни (поэзия, проза, живопись, философия, история) Илья не распылялся, направляя свои способности на постижение все той же Истины бытия. Пойдя по этому сложному тернистому пути-испытанию, он, при всем том, что был "наглядно талантлив" (выражение И. Бродского более всего подходит здесь), ступил как бы на заминированную тропу, но которой не раз ходил, кстати, в той же Абхазии. Понимая для себя, что "нет религии выше истины" (девиз русских философов начала XX века), Илья стал испытывать дисгармонию двойственного начала между внутренним этическим образом идеала и внешней окружающей действительностью. Гегелевская идея о двойственной сути "природности" человека и "наличного бытия" вспоминается применительно к нашему разговору весьма уместно. Движение к абсолютной форме, "завершение до духа означает именно субъективность, которая бесконечно полагает себя в нечто внешнее и возвращается к себе из абсолютной противоположности, из явления, доведенного до самой крайней формы" (Гегель, "Назначение человека").

Вчитываясь в стихи и прозу Ильи Банникова, невольно ощущаешь ту "крайнюю форму" самовыражения. То, что в русской литературе XIX века характеризовали понятием "лермонтовский элемент" (определение В. Г. Белинского). А именно: "какая-то мощь, горделиво владевшая собою и свободно подчинявшая идее своенравные порывы свои, тут была и эта оригинальность, которая в простоте и естественности открывает собою новые, дотоле невиданные миры и которая есть достояние одних гениев; тут было много чего-то столь индивидуальною, столь тесно соединенного с личностью творца..."

Так писал Белинский о Лермонтове, вглядываясь в загадочную личность преемника Пушкина, классического наследника русского национального искусства.

Исторические параллели не всегда оправданы, но они всегда выводят нас к проблематике темы, вопроса, позволяя ориентироваться в духовно-художественном пространстве различных временных эпох.

Применительно к судьбе Ильи Банникова это тем более верно, что он сам, как историк, обращался к примерам, поступкам, событиям, относительно тех или иных личностей в отечественной или зарубежной истории.

Так, выступая в печати как публицист, Илья рассматривал исторический опыт русских народовольцев-террористов (Каляев, Сазонов, Савинков) вкупе с конкретными фактами из современной советской истории, фактами, связанными с политическим терроризмом. Одновременно эта острая тема проходит и в его стихах, звучащих подобно манифестам.

Поэтому, высказывая свои суждения о личности и творчестве Ильи Банникова, следует помнить о всем многообразии его дара: яркого, неоднозначного, полемичного по своей социальной сути. Во всех произведениях Ильи явственно слышна высокая нота гражданского, патриотического звучания. Судьба России, как историческое понятие, для него не было пустым звуком. Каждая строка его поэтических признаний-откровений говорит об этом, то же можно сказать о публицистике. Тексты молодого автора просто излучают "энергию воли", решимости постоять за Отечество и с оружием в руках (что Илья и делал практически, отправляясь добровольцем в "горячие" точки нашей страны). В его жертвенном служении Родине есть многое от былинных героев Руси, от народовольцев прошлого века, свято веривших в народную идею спасения России от духовного порабощения и гнета власть предержащих. Постигнув историю своей страны, Илья Банников сам представлял собой историю человека-личности, тот редкий тип мыслителя-искателя новых путей российской действительности, кто всегда отличал евро-азиатскую Россию от других стран. Он практически брал на себя ответственность за жизненные дела своего народа. Не желая жить "между Чумой и Холерой", Илья Банников, как историк-гражданин, поднимал и своих работах вопросы о здоровой государственности и |здоровой армии, что, конечно же, невозможно без осмысленного чувства собственного духовного достоинства. И его вера в Россию основывалась на глубоком знании истории страны, се многонациональной культуры. Понимал он и то, что духовная мощь России обретается многочисленными страданиями народа. И еще: 20-летний юноша буквально восставал против повсеместной привычки людей к будничному духовному рабству и тирании:

Кровавый огонь по глазам резанул,

И все замолчало, во тьме утонув.

Коль быть на Руси не желаешь рабом -

Так бейся о почву родимую лбом!

Он видел Россию такой, какой она была (и есть!) на самом деле - страна суровой Судьбы и духовной мощи. От этого видения и возникли такие обжигающие строки любящей веры:

Пускай пророки записные

Благословляют край иной -

Гори, гори, моя Россия,

Неопалимой купиной!

На перепутье мирозданья

Благословенно и светло

Звезда высокого страданья

Да осветит твое чело.

Кто не страдал под этим небом,

Кто не испил тоски полей -

Тот на земле не жил и не был,

Тот не сжигал души своей.

И пусть Христос в небесной сини

Колени склонит пред тобой.

Гори, гори, моя Россия!

Во тьме звездою голубой.

И в публицистической статье еще раз подтвердил свое признание: "Россия для меня - вечный поиск истины, неудовлетворенность, горение, вечный порыв вперед и вверх, за горизонты обыденности".

Эти строки возвращают нас вновь к духовному опыту русской философской мысли, в частности, к трудам И. А. Ильина, говорившего: "Быть русским значит не только говорить по-русски. Но значит - воспринимать Россию сердцем, видеть любовью ее драгоценную самобытность и ее во всей вселенской истории неповторимое своеобразие, понимать, что это своеобразие есть Дар Божий, данный самим русским людям, и в то же время - указание Божие имеющее оградить Россию от посягательств других народов, и требовать для этого дара - свободы и самостоятельности на земле. Быть русским значит созерцать Россию в Божьем луче, в ее вечной ткани, ее непреходящей субстанции, и любовью принимать ее, как одну из главных и заветных святынь своей личной жизни. Быть русским значит верить в Россию так, как верили в нее все русские великие люди, все ее гении и строители. Только на этой вере мы сможем утвердить нашу борьбу за нее и нашу победу" ("Почему мы верим в Россию", 1949 г.).

Как это близко мировоззрению юного Ильи Банникова! Как символично отозвалось в стихах, написанных в начале 90-х годов... Не потому ли, что душа русского человека всегда ищет своих корней?.. Ищет и вновь прорывается в стихах:

С меня содрало время шкуру,

И тело мечется в крови,

И выворачивает душу,

И каждый нерв во мне болит.

И пусть минули поколенья

В моей расстрелянной стране -

Ее грехи и преступленья,

Как прежде, сердце давят мне.

За лагеря и похоронки

Я - промолчавший - виноват:

Ведь если у руля подонки,

Поэт - подонок во сто крат.

Но все-таки - спасибо, время,

Что сорвало с очей печать,

Что мне дало святое бремя -

Себя судить и не прощать.

Сгорай, жиреющая подлость!

Сгорайте, быт и бытие!

Моя расстрелянная совесть -

Вот воскресение мое.

И я твержу, сжимая веки

В передрассветный темный час:

"Я не судья вам, человеки!

Я подсудимый - хуже вас!".

Обостренное чувство социальной справедливости - отличительная черта характера Ильи Банникова, человека и художника. Достаточно посмотреть на его рисунки, раскрывающие тему политической сатиры. Не случайно, выставка этих рисунков в Челябинском пединституте в конце 80-х годов наделала столько шума, вызвав переполох у начальства. "У нас развита политическая карикатура международных событий, явлений внешнего, но не внутреннего порядка... Поэтому меня поразила и уникальность этих работ, и зрелость мышления молодого человека. При помощи таких лаконичных средств, как тушь, достигнуто многое... Хотя... Не со всем могу согласиться. Все-таки Илья был воспитан в тех же условиях, какие он высмеивает, отсюда - какая-то жесткость. Она несколько излишня там, где можно и нужно подчеркнуть трагизм обстоятельств. Я имею в виду "афганскую" серию", - писала о той давней выставке Г. Н. Затевахина, доцент кафедры философии пединститута.

Да, Илья Банников воспитывался "в тех же условиях", как все мы, но вырос-то он - другим, в отличие от многих сверстников...

Приведу диалог о той выставке между ним и Г. Н. Затевахиной (опубликован в 1989 году в многотиражке Челябинского мединститута "Молодой учитель"):

"Г. 3.: - Илья, а как давно вы занимаетесь политической карикатурой?

Илья Банников: - С прошлого лета. До этого я тоже рисовал. Были и живопись, и скульптура, особенно много графики...

Г. 3.: - Да, да. Графика более афористична, она дает возможность сконцентрировать философскую идею, не отвлекаясь на тонкие детали... Я вижу, ваши рисунки можно разделить на четыре серии...

И. Б.: - Я работаю в основном над темами сталинизма, современной советской экономики, идеологии, а один цикл посвящен общеизвестному Указу о правах и обязанностях внутренних войск.

Г. 3.: - В художественном плане серия "Сталинизм" мне кажется сильнее... Но когда я смотрю на вот эти злободневные рисунки (об армянских событиях), то становится как-то не по себе от мысли: наши национальные события спровоцированы не столько неумелостью центральных, сколько коррупционностью и национализмом местных властей. Меня, признаюсь, пугает тот факт, что во всех этих событиях участвует молодежь. Русофобия стала уже патологией.

И. Б.: - А можно посмотреть на эту проблему и с другой стороны: в истории России революционные волнения охватывали прежде всего национальные окраины.

Г. 3.: - Серия "экономических" карикатур мне по душе. Действительно, в своем поиске выхода мы не видим объемных перспектив. Что наши "трагические" надежды на кооперацию!.. "Идеологическая" серия рисунков обозначает, в моем понимании, уже названные явления, но все-таки сделано это было чисто вербально, а здесь дается изобразительное решение, что само по себе ценно.

В целом я могу выразить свое отношение к творчеству Ильи в следующих словах: желая покарать зло, вы можете покарать лишь его жертвы, а порой и замахнуться на святыни. Но если художником руководит доброта, то она содержится и в самом рисунке, она видна стороннему глазу. В вашем случае это именно так".

В автобиографических заметках Илья писал: "Я один из немногих журналистов, которые, наплевав на т. н. "журналистскую этику", участвовали в боевых действиях с оружием в руках. После первой поездки в Приднестровье я понял, что непременно должен быть там, именно в окопах. Кроме этики журналиста, существует еще человеческая. Прийти на помощь людям, которых убивают - так же нормально, как заступиться на улице за обижаемого ребенка. Поэтому я без колебаний вступил в казачий отряд. О том, что я журналист, знали только казаки из нашего взвода, я считал неприличным доводить подобные сведения до командования и как-то выделять себя из основной массы. После окончания боевых действий я побывал и на стороне противника - в Кишиневе (кажется, я единственный казак по своей воле)... Встречался с полицейскими, "волонтерами", солдатами молдавской армии, карабинерами. ...В Кишиневе встретил на вокзале ОМОНовца, который воевал против меня - мы были на вокзале, а он - на Бендерском консервном (БКЗ) - метрах в пятистах. Несмотря на то, что мы враги, беседовали мы вполне спокойно. (Эта встреча послужила сюжетом рассказа "Аэропорт".) Без ложной скромности могу сказать, что видел приднестровскую войну изнутри и снаружи, со всех сторон. Десять ночей подряд находился под минометным и стрелковым обстрелом, изъездил все Левобережье Днестра - от Слободки до Рыбницы. Был в Каушанах. Правлением Челябинского отдела Оренбургского казачьего войска я представлен к награждению медалью "Защитник Приднестровья" и Крестом "За правду и мужество"... (Боевые награды И. Банникова хранятся у его родителей. Кроме того, Илья был награжден именными часами с надписью: "И. Н. Банникову - защитнику Приднестровья от общества "Россия". Посмертно он был награжден медалью "420 лет Оренбургскому казачьему войску".)

Историк по образованию, Илья был и в душе историком-хронографом, постигнув образы не только своего времени, но и далекого прошлого. Он был точен во всем, до педантизма, в каждой детали исторического костюма персонажа, его внешнего образа. Поражала невероятная усидчивость в работе над книгой, живописным полотном, графическим эскизом, над рукописью... В чем-то он напоминал старых мастеров-миниатюристов, а в чем-то бесшабашного богатыря, вступающего в бой с Соловьем-разбойником...

Поистине - личность многогранная! Неповторимая в едином творческом проявлении духа!

Он выстрадал свою личную историческую балладу о нашем общем Времени, заплатив за нее жизнью. Не случайно, среди его любимых японских авторов-мыслителей встречается имя Акутагавы Рюноске, которому принадлежат такие высказывания о смысле бытия: "Жизнь подобна коробку спичек. Обращаться с ней серьезно - глупее глупого. Обращаться несерьезно - опасно. Совесть не проявляется с возрастом, подобно бороде. Чтобы обрести совесть, необходимо определенное воспитание. Понять, что народ глуп, - этим гордиться не стоит. Но понять, что мы сами и есть народ, - вот этим стоит гордиться".

К своим 23 годам Илья Банников сумел постичь многомудрость слов японского философа. Его стоическая натура была сродни исторической философии лучших умов, чьи произведения служили для него духовными ориентирами. И в то же время он был универсален в восприятии мира. В его обширной библиотеке мирно соседствуют Дж. Лондон и Че Гевара, А. Дж. Тойнби и Дж. Оруэлл, Н. Бердяев и В. Высоцкий, многочисленные книги по истории оружия, о традициях воинских искусств...

Сфера его жизненных ощущений вбирала в себя старое и новое, прошлое и будущее, изысканную простоту поэтического слова и взыскательную мудрость минувших веков. Отсюда жажда жизни и интерес к творчеству, отвергающие усталость души, но дающие примат воли над разумом. Отсюда же пророческие предвидения, запечатлевшиеся в стихах, прозе, философских размышлениях, даже в живописных полотнах, несущих грозовой отблеск угасающего зарева...

Вновь и вновь Илья обращается к вечному для себя вопросу о том, что есть Истина. В его дневнике встречается библейская фраза: "Познайте истину и истина освободит вас". Но в той же Библии содержится и проповедническая мудрость Екклесиаста: "...Во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь".

Шли часы, дни и годы. Юноша жил "переполненной, высшей жизнью", - как сказано в одной из его любимых книг "Черный замок Ольшанский" В. Короткевича. Но... библейскую мудрость не обманешь - переполненная чаша жизни явно внушала опасность.

Из писем Ильи Банникова к другу. "Прости покорно, что долго не посылал тебе писем. Такие тут дела заваривались в это лето, что времени совершенно не было ни минуты. Я вообще мало был в Челябинске. Дело в том, что этим летом я был в Приднестровье. Ездил туда 2 раза - первый раз в качестве военного корреспондента, второй - в качестве солдата. Пришлось немного поучаствовать в боях в Бендерах, так что я теперь "ветеран войны". О первой своей поездке я тебе писал... У меня слегка расслабуха, нахожусь как бы в общей нирване, хотя это не точное определение. Такое отвращение вызывает эта мышиная возня, когда видел настоящую жизнь. Жизнь - такая хреновина, что любить ее начинаешь тогда, когда можно потерять. Поэтому возле смерти люди раскрываются именно с лучшей стороны. Это так, мое наблюдение... Вообще, в Бендерах мне часто вспоминалось изречение Луи Фердинанда Селина - был такой французский философ: "В человеке столько же от человека, сколько в курице от орла. Однако, если курице дать поджопник, она взлетает выше деревьев". Вот чрезвычайные обстоятельства - и есть тот пинок, который превращает курицу в птицу. Единственное, что хорошее я там приобрел - это друзей. Почему-то на такое некрасивое дело, как война, идут люди хорошие. Это, вероятно, оттого, что человек думает прежде всего о собственной смерти, а потом уже о том, что он может кого-то расстрелять и т. д. Вообще, людей война исправляет, выпрямляет, что ли. Теперь мне каждый вечер кто-нибудь из них звонит, и этого звонка ждешь как праздника. Иначе просто трудно дышать. Ведь сейчас эти, с разъевшимися харями, пытаются доказать, что возможна только такая жизнь: жрать, напиваться и грести, грести, грести под себя. Я не буду так - пускай даже нищета. Что они знают о жизни? Бедные, бедные дураки!

У нас большие перемены - в смысле того, что коммерция процветает и все напропалую продается. Когда идешь по улице, чувствуешь, что ненавидишь эти раскормленные самодовольные хари, вечно жующие жвачку, этих дегенератов в кожаных дубленках, все эти "мерседесы" и прочее дерьмо, которое откуда-то всплыло. Что... это и есть "светлое будущее"? Чего стоила наша высокая нравственность, которая поддерживалась насилием? Что стоит наш народ, который полученную свободу употребил только для того, чтоб стать еще гаже, чем он был до этого? Мерзость.

И еще... мне немного не по себе - потому, что в двадцать один год я, кажется, очутился на вершине своей жизни, и выше мне уже не взобраться. Можно лезть выше, но у меня нет необходимой дозы честолюбия. Однако и доживать не хочется.

У нас все по-старому. В институт я почти не хожу. Подрабатываю всякой своей мазней и тем, что пишу статейки... Что дальше - не знаю. Аспирантура мне не грозит, да и - зачем? Привлекает только царапанье пером. Дело неприбыльное, зато хорошее. И есть еще запасная дверь - адрес, по которому можно уехать в Югославию..." (1992).

В этих строчках слышна и чаадаевская интонация прозрения "многих горьких истин". Это оттуда, из XIX века слышен голос знаменитого русского философа, бросившего вызов толпе как "знак пробуждения" ее от затянувшегося духовного сна: "Прекрасная вещь - любовь к Отечеству, но есть еще нечто более прекрасное - это любовь к истине. Любовь к Отечеству рождает героев, любовь к истине создает мудрецов, благодетелей человечества. Любовь к родине разделяет народы, питает национальную ненависть и подчас одевает землю в траур; любовь к истине распространяет свет знания, создает духовные наслаждения, приближает людей к Божеству... Я не научился любить свою родину с закрытыми глазами, с преклоненной головой, с запертыми устами. Я нахожу, что человек может быть полезен своей стране только в том случае, если ясно видит ее; я думаю, что время слепых влюбленностей прошло, что теперь мы прежде всего обязаны родине истиной" (П. Я. Чаадаев. "Апология сумасшедшего", 1837).

По-своему Илья воспринял политическую ситуацию с принятием новой Конституции в декабре 1993 года. Сохранился набросок под названием: "Участие в выборах - это моральное преступление". В нем говорится: "Народу предлагается ограничить свои политические функции правом есть и правом молчать. Этот небогатый набор и предлагается 12 декабря закрепить на референдуме по новой Конституции".

Правоту Ильи Банникова доказало последующее время, но лично мне видится в этом наброске прежде всего историк-профессионал, убедителен сам подход к теме. Это касается и его отношения, критических взглядов на былой тоталитарный партийный режим, царивший в стране более 70 лет. Не случайно Илья расшифровывал КПСС как "Крепостное Право Советского Союза". Равно как и другое классическое изречение переиначил: "Марксизм - опиум для народа"...

Еще Д. И. Писарев замечал в своем XIX столетии: "Болезнь века раньше всего пристает к людям, стоящим по своим умственным силам выше общего уровня".

Да, в каждом поколении русского общества находились выдающиеся люди, которые буквально выстрадали ту "болезнь века", что развивалась по своим высоким нравственным законам: Герцен, Огарев, Грановский, а еще раньше - Грибоедов, Чаадаев... И литературные герои своего времени: Онегин, Печорин, Базаров, страждущие правды "мыслей и чувств", обретшие моральное право говорить в глаза обществу "резкие истины".

В Приднестровье и в Абхазии Илья искал ту же правду о Свободе и Истине. Оттуда он вынес твердое житейское убеждение-формулу: "Живи опасно!" И в разговоре с другом обронил как-то примечательную фразу: "Россия сейчас вся горит, а я в ней как горящий стебелек..."

Поразительное по художественной силе сравнение! Нашедшее свое образное воплощение в поэтических строках:

...В туманной мгле, в осенних ливнях

Под освежающим дождем

Гори, гори, моя Россия!

...Я - стебелек в костре твоем...

Для поэта ничего не проходит бесследно. Во всем его существе таится предзнаменование грядущего...

Пламенеющие пожарами полотна живописи и огневые акварели - все говорило о будущей жертвенности этой незаурядной личности, человека, желавшего во всем "познать правду". Это и о нем, об Илье Банникове, пропел еще раньше Виктор Цой, предрекая свою судьбу: "Смерть стбит того, чтобы жить".

Они были людьми одного поколения, и они остались психологической загадкой для очень многих. То, о чем говорил Ф. М. Достоевский: "Человек есть тайна. Ее надо разгадать, и ежели будешь ее разгадывать всю жизнь, то не говори, что потерял время; я занимаюсь этой тайной, ибо хочу быть человеком".

Они шли к познанию жизни собственным тернистым путем, мучительно выстраданным в свои 20 лет...

Благородства высшая мера -

В свою душу по край вобрать

Торжество озверевшего мира

И себя - за всех - покарать.

Талант, конечно, всегда в душе независим. Но независимость та дается дорогой моральной ценой:

Ты вроде прожил без пятен

На совести. Честен. Тверд.

Но сам себе - непонятен,

За горло собой - не приперт.

И так собою изучен,

Что вроде - собаку съел,

Но темная твоя сущность

Не ясна тебе совсем.

Ну, что же - живи покуда,

Толкайся, беги, спеши...

Всего-то одна секунда

Решит.

Быть может, такое обостренное восприятие жизни и дает возможность проникнуть в самую суть явлений, глубже понять логику фактов действительности, вызывающих самые разные чувства, - проникнуть и написать обо всем так, чтобы потом, десятилетия спустя, все написанное на бумаге оставалось, говоря словом Хемингуэя, "действенным"?..

Вот и литературная судьба Ильи Банникова в чем-то схожа с биографией хемингуэевского героя Ника Адамса, выросшего в лесах Северного Мичигана, попавшего юным на первую мировую войну и вернувшегося с фронта иным человеком. Столкновения со сложностями жизни, не по годам духовная зрелость - все это было и у Ильи Банникова, прошедшего добровольцем поля боевых фронтов в Приднестровье и Абхазии. Примечательна запись в его походном литературном дневнике, перешедшая затем в художественное произведение (рассказ "Уши"): "Странно, вот я, книжный мальчик, кабинетная крыса, живу на войне. Я вижу людей, валяющихся как мусор, как ненужный хлам... прямо в грязи! И я ничего не чувствую. Ничего! Что это - защитная реакция мозга? Оказывается, я - маменькин сынок, не служивший в армии, могу жить в сыром окопе, спать по три-четыре часа в сутки, питаться сухим пайком, видеть смерть... и ничего не чувствовать! Как много резервов есть в человеке... А увидев убитых - интересно, смогу ли я после этого спокойно есть, пить, спать? Вспомню ли я вообще когда-нибудь этот день, или все будет забито другими, более сильными впечатлениями?"

Попав в число "людей войны", испытав ее зло, Илья острее ощутил моральные ценности мира, его нравственную основу, придерживаясь в дальнейшем определенного кодекса чести в окружавшем его мире. Ощущение трагизма от бессмысленного самоистребления враждующих сторон (вчерашних рядовых жителей единой страны, которым нечего было делить между собой), невозможность до конца подняться над роковыми обстоятельствами жестокого времени - все это нашло свое художественно-психологическое отражение в поэзии, прозе, публицистике Ильи Банникова, ставшего, в какой-то степени, заложником нескончаемой военной темы. Он постоянно пытается прорваться сквозь царящее повсюду, там, в "горячих" точках России, безумие кровавой мести, охватившее людей разных национальностей.

Вот что писал Илья о том времени междоусобицы: "Когда я уезжал в Абхазию, друзья и знакомые дружно говорили мне: "Ты рехнулся! На кой черт ты хочешь умереть за этих черножопых! От них на рынке и так нет прохода".

Я пробыл там более месяца. Не скажу про других горцев, но абхазов я узнал очень близко. Я был с ними в одном окопе, ел из одного котла, ходил на операции, кормил одних вшей, терпел холод, дождь. У меня осталась масса неприятных впечатлений об Абхазии и ни одного - об абхазах. Я был среди них гостем. Иногда это было трогательно, иногда утомительно, иногда даже смешно ("Азас, ты хочешь постоять в дозоре?"). Я так и не узнал, как по-абхазски "хлеб", "вода", "мясо", зато я сразу узнал значение слова "азас" - гость, "азасдкылара" - гостеприимство, "аламыс" - совесть...

Страх и неприязнь по отношению к кавказцам, которые процветают у нас в России, происходят оттого, что мы судим об этих народах по базарным торгашам, по той накипи, которую сами абхазы (особенно сельские, горные абхазы) с презрением именуют "хачапурники", "шашлычники" - это все равно, что судить о русском народе по мордатым мальчикам в ларьках). Народ - это те, кто пашет землю и сидит в окопах, а не те, кто торгует цветами и шашлыками. Что же до этих, прочих... Я был на абхазских похоронах, когда хоронили двоих парней, убитых в Шроме. Седобородый старик-тхамада сказал тогда: "Ребята эти ушли от нас, но разве они мертвы? Они всегда в нашей памяти, они живые. А те, кто сбежал, кто бросил в беде свою землю - вот кто настоящие мертвецы. Они умерли для нас навсегда. Кто не хочет защищать Родину - недостоин ее!"

Нет хороших и дурных, худших и лучших народов. В каждом есть герои и подонки, гении и дураки, скоты и святые. К счастью, не один я среди русских так думал. Как летом 1992 года в Приднестровье, так летом 1993 года в Абхазию ехали добровольцы со всей России, и не только из России. Я встречал в окопах украинцев, калмыка, турка-месхетинца, добровольцев из-за рубежа - немца из ФРГ, турецких абхазов, хорвата и жителя Саудовской Аравии. В абхазских горах воевали донские и кубанские казаки, бригада добровольцев с Северного Кавказа, армянский мотострелковый батальон, отряд южных осетин и разведывательно-диверсионная группа "Дельфин" из Приднестровья. Не было разницы, христианин ты или мусульманин, русский или горец, было мало дела до всяких геополитических построений. Когда четырехмиллионное государство вторгается на территорию страны, где нет и ста тысяч жителей, что бы ни говорили яйцеголовые геополитики - правда не на его стороне".

Многое объясняет взгляд Ильи на психологическую обстановку в зоне боевых действий: "В добровольческих подразделениях дисциплина гораздо выше, чем в гвардии, ибо основывается не на страхе, а на сознательности, и саморегулируется, как гироскоп. У нас не было никаких трудностей, чтобы добиться выполнения приказов, или найти добровольцев для опасного дела. Милицейские подразделения не играли совершенно никакой роли. Даже знаменитые "черные береты" - батальон "Днестр", принадлежавший МВД, никогда не высовывал носа из Тирасполя и был занят отловом буйных казаков, которые всякий раз напивались, выйдя с передовой. Сильную роль играл ОСТК, вооруживший рабочих Тирасполя, Дубоссар и Рыбницы. Трещали по швам органы управления. Везде происходит одно и то же - солдаты воюют, журналисты вопят, думая, что эти вопли вполне заменяют им участие в сражениях. Казаки, в большинстве своем монархисты и антисемиты, никогда не называли меня демократом, газеты были полны разнообразной военной чепухи - барабанного грохота, прославления своих и оплевывания чужих. Патриотизм начинается за речкой, в Тирасполе и далее".

Цикл стихов "Исход-89", "Баллада пепла", "Анти-Гренада"; рассказы "Аэропорт", "Уши"; публицистические очерки "Революция и мы", "Пулевой вариант" - в этих и других произведениях Ильи Банникова слышен крик страдающей души. О том же запись в дневнике, размышление для себя, но относящееся ко всем нам: "Нет ни добрых, ни злых. Есть идущие к миру и к духу. Человек преступен постольку, поскольку он исполняет законы мира, и свят настолько, насколько живет по законам совести. Свобода - необходимое средство, но не цель".

Из осколочного видения жестокого мира - с войнами, убийствами, насильственной смертью - постепенно создавалось эпическое представление о своем времени, о месте человека в нем. Илья полагал, что писать честно обо всем - это значит писать и о смерти, как о трагедии жизни, "исход которой предрешен", говоря словами Хемингуэя. Смерть интересовала его как художника и философа, равно как и тема суицида человеческой личности. Творческий опыт Хемингуэя и Камю в равной степени способствовали осмыслению трагического в жизни. Поставим рядом три взгляда на эту тему, и мы увидим философскую взаимосвязь столь разных художников слова:

"...Одно из самых простых и самых существенных явлений - насильственная смерть..." (Э. Хемингуэй).

"Очевидным фактом морального порядка является то, что человек - извечная жертва своих же истин. Раз признав их, он уже не в состоянии от них отделаться. За все нужно как-то платить. (...) Пережить испытание судьбой - значит полностью принять жизнь. (...) Самоубийство есть полная противоположность бунта, так как предполагает согласие. Подобно скачку, самоубийство - это согласие с собственными пределами. Все закончено, человек отдается предписанной ему истории; видя впереди ужасное будущее, он низвергается в него" (А. Камю). "Смерть - не самое страшное, что есть на земле. Лучше свое тело погубить, чем душу. Не смерть страшна - страшен страх смерти. Но и он побеждаем. Чем меряется святость твоя? - страданием. Чем больше боли - тем чище душа" (И. Банников).

Он понимал, что "бунт придает жизни цену" (А. Камю). И бунтовал, по-своему, против подлых "законов мира". В самой поэтике его работ (лаконизм, предельная сжатость языковых средств, зримость описаний, обнаженность слова до натурализма, подтекст фразы, подразумевающий глубину смысла) звучал тот бунт. Отсюда, почти все, что написал Илья, воспринимается единым драматическим повествованием, в котором (если обратиться, в частности, к его прозе о военных событиях в Приднестровье и Абхазии) слышится отзвук-предсказание Лермонтова:

Когда чума от смрадных, мертвых тел

Начнет бродить среди печальных сел.

Но - это художественная правда жизни, суть которой выразил английский поэт У. Оден, сказавший в свое давнее время: "Построить человеческое общество на всем том, о чем рассказал Достоевский, невозможно. Но общество, которое забудет то, о чем он рассказывал, недостойно называться человеческим".

В этих словах классика суть творческого наследия нашего современника Ильи Банникова.

Конечно, он не успел, подобно Хемингуэю, сказать "Прощай, оружие!" (и будь он жив, его бы подстерегали Чечня, Таджикистан, Сербия), но он успел выразить свое отношение к "злу войны" - вслед за тем же Хемингуэем, который говорил в своей знаменитой книге: "Я принимал участие во многих войнах, поэтому я, конечно, пристрастен в этом вопросе, надеюсь, даже очень пристрастен. Но автор этой книги пришел к сознательному убеждению, что те, кто сражается на войне, - самые замечательные люди, и чем ближе к передовой, тем более замечательных людей там встречаешь; зато те, кто затевает, разжигает и ведет войну, - свиньи, думающие только об экономической конкуренции и о том, что на этом можно нажиться. Я считаю, что все, кто наживается на войне и кто способствует ее разжиганию, должны быть расстреляны в первый же день военных действий доверенными представителями честных граждан своей страны, которых они посылают сражаться" ("Прощай, оружие!").

Очень во многом репортажные очерки И. Банникова о событиях в Приднестровье и Абхазии близки как эмоционально, так и верностью деталей происходящего, "Испанскому репортажу" (Гвадалахарский фронт, Мадрид и другие) Эрнеста Хэмингуэя!

Здесь та же проза войны, ее жестокие кровавые будни-истины. "Мораль начинается в десяти километрах от передовой... Опасность облагораживает... отношения... Моралисты сидят по лагерям беженцев и ожидают окончания войны", - замечал в одном из очерков И. Банников.

И на вопрос: "Кто сравнивает таланты?" - можно ответить лишь одно: "Время!"

Да, время Фолкнера, Хемингуэя, Ремарка уравнивает в правах своих персонажей-героев. Они, те давние персонажи большой литературы, вернули нам слово в его первоначальном человеческом смысле. И 20-летний Илья Банников продолжил их духовный опыт. Ибо в нем, в том опыте, читал себя. Простота отношений, суровая дружба, мужественность поведения - это пришло в произведения Банникова во многом и из "Трех товарищей" Ремарка (а еще ведь были его же "На Западном фронте без перемен", "Время жить и время умирать"...). А роднило Банникова с Ремарком единое воображение разных поколений о подлинных ценностях жизни. То был "мир, объясненный себе" (А. Битов).

И в сумерках разновременья запомнились ремарковские детали его прозы: хлеб, запачканный солдатской кровью на том Западном фронте, вспышки сигнальных ракет, предметы быта, создающие "обманчивую видимость настоящей жизни", плачущие глаза мертвецов в морозных окопах...

И вывод Ремарка: "Смерть пахла в России иначе, чем в Африке".

И его понимание смысла жизни: "Если не предъявлять к жизни особых претензий, то все, что ни получаешь, будет прекрасным даром... И это, собственно, все, чему нужно научиться".

И философское размышление о причастности к окружающему миру: "Мы так нежно и самозабвенно любили все окружающее, и каждая мелочь была для нас ступенькой, ведущей в бесконечность. Быть может, то была привилегия молодости, - нам казалось, что в мире нет никаких перегородок, мы не допускали мысли о том, что все имеет свой конец; мы предчувствовали кровь, и это предчувствие делало каждого из нас одной из струек в потоке жизни. Сегодня мы бродили бы по родным местам, как заезжие туристы. Над нами тяготеет проклятие - культ фактов. Мы различаем вещи, как торгаши, и понимаем необходимость, как мясники. Мы перестали быть беспечными, мы стали ужасающе равнодушными. Допустим, что мы останемся в живых, но будем ли мы жить? Мы беспомощны, как покинутые дети, и многоопытны, как старики, мы стали черствыми, и жалкими, и поверхностными, - мне кажется, что нам уже не возродиться" ("На Западном фронте без перемен").

Из таких слов и строк складывались произведения, которые определяли направление художественно-философской мысли нашего XX века. Обращаясь к страницам таких книг, Илья Банников интуитивно ощущал это, вникая в волнующую его тему: "человек нашего столетия", в проблему человечности. Красноречива дневниковая запись о том: "Человек, любящий людей, должен ненавидеть человечество. Всякий человек есть зверь, но не всякий знает, что он зверь".

Нравственный кодекс чести героев Ильи Банникова сродни персонажам Хемингуэя и Ремарка - та же сдержанность в словах, но действенность в поступках, убеждающих своей самоочевидностью. Истина Банникова не в патетике и громогла-сии, маскирующих зачастую ложь политической фразеологии, но в живой и естественной интонации спокойного человеческого достоинства, что всегда создает атмосферу душевного доверия. И это вопрос не только художественной формы, но прежде всего самой писательской человеческой этики автора, понявшего в свои 23 года цену демагогии, политическому фразерству жаждущих власти. От лица обманутого поколения Илья Банников обронил жесткую в своей непримиримости фразу: "Государство - это не я!"

Не о том ли и у Ремарка, писавшего: "...Все мы боимся больших слов. С их помощью так много обманывали!" ("Черный обелиск").

Подобное "смыслостроительное" чтение различных по времени произведений выявляет общую нравственную картину мира. И если даже мы обратимся к более давним по времени литературным памятникам, какому-нибудь героическому эпосу эпохи Средневековья, скажем, Германии, то и здесь найдем реминисцентный отзвук в балладах Ильи Банникова. Вот его "Песня ландскнехтов (Германия, 1555 год)":

А ну, плесните вволю нам!

Братва, напьемся всласть!

Сегодня все позволено!

Сегодня наша власть!

Германия - как кладбище,

Мы кровь недаром льем -

Пирует по пожарищам

Железный батальон.

Пускай гнедые клирики

Кричат, что мир убог, -

Мы правим в этом мирике,

И каждый - царь и Бог!

Нас душит мира марево -

Да здравствует война

Гори огнем, Германия,

Проклятая страна!..

Откуда эти дикие вассалы? Из какой эпохи - не из нашего ли близкого времени?..

...Поздней осенью 1993 года Илью Банникова призвали в армию. Перед этим он еще успел побывать в октябрьской мятежной Москве, написал о том времени небольшой репортаж, оставшийся в рукописи. Успел поработать журналистом в региональной железнодорожной газете "Призыв"* (опубликовав ряд публицистических материалов), из стен которой и ушел на армейскую службу. И уже в воинской части, в Калининграде (Кенигсберге), отметил по весне свое 23-летие...

Сохранились его армейские письма к родным и друзьям. В них он оставался прежде всего мыслителем, в них нет праздной болтовни. Интересно размышление юноши об армейской службе: "Варлам Шаламов, помнится, писал, что лагерный, тюремный опыт не дает человеку ничего ценного, что он абсолютно вреден для человека, разлагает его. То же самое можно сказать и об армии - это скорее имеет отношение к миру лагерей, нежели к настоящей войне - на которой человек чувствует себя гораздо более свободным, гордым, что ли. Вообще, армия готовит человека не для войны, а для мирной жизни, для функционирования в системе государства. Одних она подавляет, делает рабом посредством навязанного труда, других - развращает бездельем и безнаказанностью... Я раньше считал себя порядочным лентяем, а теперь понял, что каждый человек больше всего на свете хочет все-таки работать, функционировать в среде себе подобных - и, кстати, вот это стремление армия убивает, она учит избегать, увиливать от работы... Ничего... я настроен вернуться максимально целым и невредимым - насколько это возможно, и выпить еще не одну кружку чая".

После того, что он видел, участвуя в боевых действиях в Приднестровье и Абхазии, у него было моральное право думать именно так, а не иначе...

В другом армейском письме к другу читаем: "Вообще, если б мне предложили год в Абхазии вместо года в казарме - согласился бы с великой радостью. Зверски жалею, что не уехал... в Сербию... Теперь, наверно, не успею. Насчет Таджикистана - ты мою позицию знаешь: я поехал бы воевать <...>. Это не та война, на которую надо ехать добровольцем. Это - второй Афган. А насчет Сербии - жалею зверски, что не использовал шанс. Вообще, я намерен съездить в Таджикистан, но в качестве корреспондента. Или в Карабах - на стороне армян. Знаешь... только тут, в казарме, понимаешь, что армия и война - вещи ну до того непохожие, что даже сравнивать нельзя. Только с автоматом в руках и в окопе я чувствовал себя свободным. У тебя будто крылья за спиной - ну да ты сам знаешь. А тут - скука, уставщина (дедовщины мало - подразделение у начальства на виду), равнение, отмашка рук, чистка пуговиц и прочий кал. На волю хочу! От этой мертвечины - в настоящую жизнь. Обещали, кстати, мне помощь с переводом в 14-ю армию в Приднестровье к Александру Ивановичу Лебедю под начало. Конечно, не совсем то, но все же".

В редакции "Призыва" прошли профессиональную школу многие талантливые журналисты Южного Урала, в чем заслуга и нынешнего редактора газеты П. Н. Евстифейкина, много сделавшего для ее становления за четверть века своей работы.

И еще он мечтал о своей книге: "Иногда посещают мечты о книжке по оружиеведению - Южного Урала, например - с бронзового века до XVIII в. с собственными иллюстрациями или об обширной такой энциклопедии по древнерусскому военному делу, где было бы собрано все. Но об этом покуда приходится только мечтать. Дальше, может быть, что-нибудь сумею".

В связи с другим замыслом, идеей издать книгу очерков "Записки боевика", Илья писал другу: "Издание книги моей накрылось... потому, что связи все оборвались, рукопись недоработана. А стихи переправь в "Оренбургский Казачий Вестник" обязательно. Не перепечатывай, не правь - просто положи в конверт и напиши адрес, ну, может, черкни от себя пару строк, что есть на свете такой "сторонник кипяченой и ярый враг воды сырой" (Маяковский, шутка). Насчет присвоения мне очередного казачьего чина - надо бы бросить это фуфло. Ну какой из меня прапорщик? Какой хорунжий? Я никогда не командовал людьми и не хочу, не желаю этого делать. Человек собой в совершенстве должен научиться управлять, телом, духом, а когда научится - тогда ему и командиры ни к чему. Так что звание званием, а погоны я не надену - разве что на стенку повешу рядом с прапорщиками... А насчет чинов - действительно чушь и чепуха. Если дойдет до дела - там сразу определится, кто чего стоит, а субординация только мешает в этом разе, и 90% наших званий останутся липовыми. Впрочем, это не только у нас. Хэмингуэй, помнится, писал в "По ком звонит колокол", что настоящие офицеры нужны только для парадов, а на войне командуют врачи, дворники, журналисты и дантисты. Ей-богу, правда, не раз видел. Вот такие вот у меня делишки. Заказали мне тут парочку статей в периодику. Хочу писать о современном наемничестве (начну с Южной Осетии... а закончу Зарубежьем - Сербия, ЮАР)... Ну, и уж постарайся, перешли в ОКВестник мои вирши".

А в душе он по-прежнему оставался романтическим героем своего времени, неисправимым лириком:

И я люблю цветок и камень,

Я помнил мира существо. ...

Дрожащими от слез руками

Я морду обнимал его.

Вот и калининградский журналист Николай Луганский, лично общавшийся с Ильей в дни армейских увольнительных, писал о нем: "Сохранить человеческое в человеке - вот о чем я прочитал в стихах Ильи Банникова... Есть в его стихах и искренность, и пронзительность, и молодежный максимализм, глубина и меткость в оценке видения окружающего мира" (газ. "Свободная зона", Калининград. 22 июля 1994 г.).

Илья еще успел прочитать эти теплые строки своего старшего товарища по перу...

4 августа 1994 года Илья Банников в непредвиденной ситуации, по сути это было настоящее ЧП, пострадал от ожогов в своей воинской части. Огонь, о котором он так много писал в стихах, настиг его, пламя подстерегло юношу в худшую минуту жизни... (Случилось это происшествие в Ильин день - престольный праздник древнего Мурома. По рассказам очевидцев, в тот и последующие дни в самом Муроме, в небе над Окой, играли огневые закатные всполохи, ставшие, для посвященных, тревожно-грозовым знамением-предупреждением о случившемся в чужедальной стороне на окраинном Западе...). Спустя четыре дня, 8 августа, усталое обожженное сердце не выдержало - Россия потеряла еще одного своего поэта... Мираж, что очи нам ласкал, - Был декорацией на марле! И лязгнул перед нами сталью Звериный времени оскал... И ныне в сумрачной метели Бредем, по жизни волочась - По бесконечности, без цели... Мы отрезвели, повзрослели, И наши души прогорели, И только горький пепел в нас. Все линии его краткой жизни мгновенно сошлись в той смерти. И об этом Илья предрекал в стихах:

Я пью за пламя моей земли,

Которое нас убьет.

Я пью за пламя моей земли,

В котором мы будем жить.

"Пройти две войны и погибнуть в мирное время. Несчастный случай. Случай ли?" - вопрошалось в некрологе "Смерть репортера", который был напечатан в челябинской областной молодежной газете "Команда", опубликовавшей в свое время лучшие репортажи Ильи Банникова.

И поэтическим рефреном продолжали звучать разбросанные на клочках бумаги строки:

Я буду жить и сдохну - как хочу, Не каждому такое по плечу! Пройду по струнке над пучиной риска И гибелью свободу оплачу.

И в стихах, и в жизни он перешел осознанно свой Рубикон, как о том предсказал в давнем стихотворении юношеской поры:

На Рубикон, на Рубикон

Лежит твоя стезя.

Таков удел, таков закон

И повернуть нельзя.

Не знаешь сам, в краю каком,

В какой тяжелый год

Тебя на речку Рубикон

Дорога приведет.

Рискуй! Судьбу свою - на кон!

Сполна и наугад!

Шагай на речку Рубикон -

И нет пути назад...

И все же - почему это произошло? Быть может, причина в извечном печоринском сплине и хандре русской мятущейся души, в мистическом виденьи бодлеровских "цветов зла"?..

Откуда, спросишь ты, уныние пришло,

Как в море над скалой вздымается волна?

Понять немудрено, что жить на свете - зло,

Когда сняла душа свой виноград сполна.

(Ш. Бодлер. "Semper eadem"*).

Или прав М. Светлов, считавший, что "в жизни нужно уметь шагнуть за порог"?..

Ответа, видно, не найти, но утешает мудрая истина, высказанная В. Набоковым: "Когда среди людей есть Человек, то его лучезарное влияние стоит лучших умов прошлого".

И близкий нам по времени и драматизму судьбы поэт О. Григорьев высказал по-своему ту же мысль:

Случайно я жил в этом веке,

Случайно, однако отчаянно,

Потому что кругом человеки

Жили тут не случайно.

Действительно, стоит вглядеться в написанное Ильей Банниковым, вчитаться, и еще раз поймешь для себя: после такого человека остается торжествующая жизнь его творческих дел, а хвори и горести терзают лишь отчаявшихся...

Хотя, говоря словами В. Кюхельбекера, "горька судьба поэтов всех племен", - в России особенно, будь то XIX или XX век...

Для смерти всегда есть только один повод - жизнь. Объяснить и понять эту непростую истину может лишь поэт. Вот стихи, посвященные памяти Ильи Банникова:

Мальчик, залетевший в нам Оттуда,

Рано что-то важное узнал

И уже не ждал от жизни Чуда,

Потому что больше не мечтал

О земном, о смертном и о зряшном,

Путь прошел, стремительно летя.

Мы еще побудем в настоящем,

А ему не дом уже Земля...

Автор этих строк Нина Шаламова, сумевшая, на мой взгляд, точно распознать творческую натуру Ильи Банникова, его предназначенное избранничество. И ее дополнение в прозе лишь подтверждает ту мысль: "Илья быстро созрел как художник, его человеческое созревание за этим не успело, это противоречие и разорвало его. Он не дожил, не достиг возраста, когда, поняв этот мир, ты можешь его уже пожалеть, найти ему оправдание и оправдать свое пребывание в нем. Но Илья слишком стремительно прошел свой путь".

Простимся? Проститься успеем всегда,

Тем более, что не встречались

Ни там, где стоят и сейчас тополя

И Горький, как бывший товарищ.

Но там, где над городом ливни прошли,

И где полыхают закаты,

С тобою мы важное что-то нашли.

Сгорев, ты остался собратом.

(Н. Шалимова).

Исповедуя страстное слово "поэзии борьбы", Илья Банников искал в литературных оборотах адекватное духовное самовыражение:

Нет, кроме схватки, наслажденья выше -

На том стоял, на этом и стою.

О многом говорят и такие строки:

Там, где честь и вера отданы скотам,

Где гуляет подлый - важен и надут, -

Нас с тобою явно не хватает там,

Даже если нас давно уже не ждут.

И как самохарактеристика звучат слова:

Признание, богатство и почет

Меня в бездушном мире не влечет.

Сильней бальзама лечит мое сердце

Игра со смертью - в чет или нечет.

В таком императивном утверждении видна и слышна сильная натура, психология личности!

Как о том вопрошающе писал в стихах Борис Чичибабин (один из любимых поэтов Ильи):

Когда ж ты родишься,

в огне трепеща,

новый Радищев -

гнев и печаль?

Внутренне Илья требовал от окружающих его людей, по-видимому, больше, чем они могли ему дать: постоянства в дружбе, верности в чувствах. Не потому ли он легче сживался с пейзажем, как художник-мыслитель, чем с другим человеком (сюжет из А. Камю). Он и был тем "бунтующим человеком", который никогда не принижал себя перед лицом Истины. Вслед за героями Камю он мог бы сказать о себе: "Я живу так яростно".

Илья Банников не искажал, но воплощал жизнь: в стихах, рассказах, полотнах. Отсюда и предощущение своей судьбы, где страсть была родственна душевным переживаниям. И он, в определенной степени, был выше событий, которые являлись следствием его действий. Овладев сферой духа, он доказал себе, что возможен рост человеческих возможностей. А каков их предел - кто знает?..

Вот и в живописи он сделал свой выбор, вычленив из пространства пейзаж, отобразивший его душевное состояние в тот или иной момент жизни. А это выше обычного эстетического понятия, потому как художник мыслил здесь не только словами и красками, но и идеями. И существование таких полотен неподвластно забвению, ибо подвластно памяти...

Вспомним, в связи с этим, что в определенном возрасте столкновения между людьми начинают осложняться борьбой со временем (мысль А. Камю). Илья, как историк, воспринимал данную истину философски - так, как это сообщала ему история. Русская история, которую он считал своей духовной родиной:

В России жить - сопротивленье,

И коли жить желаешь в ней -

Оставь желанья и сомненья

В судьбе непрожитой своей.

А время выгибает круто

Расплавленные виражи,

И чашу с горькою цикутой

Перед лицом проносит жизнь.

В литературном дневнике Ильи сохранилось стихотворение В. Солоухина, пришедшее издалека, со стороны, но воспринятое как свое. Его содержание, в контексте судьбы юноши, говорит о многом:

Когда, чтоб кость народу кинуть,

Назвали это - "перегиб",

Я, русский мальчик, мог погибнуть,

Я лишь случайно не погиб.

Я тот, кто, как ни странно, вышел

Почти сухим из кутерьмы,

Кто уцелел, остался, выжил

Без лагерей и без тюрьмы.

Что ж, вспоминать ли в этот вечер,

В передзакатный этот час,

Как души русские калеча,

Подонков делали из нас?

Иль, противостоя железу,

И мраку противостоя,

Осознавать светло и трезво -

Подходит очередь моя.

Как волку вырваться из круга,

Ни чувств, ни злобы не тая.

Прости меня, моя подруга -

Настала очередь моя!

Я поднимаюсь как на бруствер

На фоне злобы и вранья.

Не надо слез! Не надо грусти!

Сегодня очередь - моя!

...Время, разорванное пополам как бумажный лист, остановилось для Ильи Банникова в тот роковой август 1994 года. Но оно продолжилось в его рукописях, рисунках, живописных полотнах. Там, в Калининграде, в воинской части № 52036 по-прежнему помнят его, армейского художника, подарившего своим товарищам десятки портретов, натюрмортов, пейзажей. Все, как у Ремарка, но в отображении нашего времени: "Деревья здесь сверкают всеми красками и отливают золотом, в листве рдеют алые кисти рябины, белые проселки бегут к горизонту, а в солдатских столовых шумно, как в улье, от разговоров о мире. Я встаю. Я очень спокоен. Пусть приходят месяцы и годы, - они уже ничего у меня не отнимут, они уже ничего не смогут у меня отнять. Я так одинок и так разучился ожидать чего-либо от жизни, что могу без боязни смотреть им навстречу. Жизнь, пронесшая меня сквозь эти годы, еще живет в моих руках и глазах. Я не знаю, преодолел ли я то, что мне довелось пережить. Но пока я жив, жизнь проложит себе путь, хочет того или не хочет это нечто, живущее во мне и называемое "я".

"Баллада пепла" Ильи Банникова - книга не о завершившейся жизни, а о ее начале. И горячий пепел раскаленных строк той книги не остывает на ветру холодного рассвета нашего дня...

В своей "Балладе..." он написал:

И я сгорел, как в давние года,

Другие парни в танках догорали,

Жаль только - наши не дошли сюда,

Не прорвались и пепла не собрали.

Мы, друзья Ильи, собрали больше: страницы его краткой жизни, которой ныне суждено быть долгой. Как приговаривал в древнюю старину верный Тороп, слуга Ильи Муромца, седлая богатырского коня для своего хозяина: "Шелк не рвется, а булат не гнется, а чистое серебро не ржавеет".

..Между городом Муромом и селом Карачаровом когда-то стояла деревянная церковь Ильи Пророка. Согласно легенде, конь Ильи Муромца, сделав первый скок от избы Ильи в Карачарове, здесь приземлился и оставил след в виде источника. Возле источника вначале была поставлена часовня, а позднее сооружена церковь во имя Ильи Пророка...

Богатырский топ Ильи Муромца прозвучал в XIII веке. Поэтическая биография Ильи Банникова сложилась на исходе века XX. Быть может, со временем, и она станет своеобразным летописным сказанием о наших днях.

В последнем письме к родным Илья писал: "Как хочется приехать в Муром... Ну, дай Бог, разгребусь немного и выбью отпуск и приеду, отдохну, просто подышу воздухом свободы... На этом заканчиваю. Новостей пока нет особых. Все по-прежнему... Ладно, посмотрим, что день грядущий нам готовит. Ну, ладно, привет всем большой-большой. Целую вас всех много-много раз. Илья. 27.07.94".

...Он успел сделать свой первый и единственный скок жизни, длиною всего в 23 года. Но, подобно былинному предку, также оставил след-источник, написав свою историческую балладу, постигнув в этой жизни много истин - простых и сложных, за которые приходится иной раз слишком дорого платить...

А значительность человеческой личности далеко не всегда измеряется прожитыми годами. Такова одна из тех истин...

Когда-нибудь ушлый историк

Возьмет и напишет про нас,

И будет печален и горек

Его немудреный рассказ.

Обрывки, ошметки, обноски -

Обломки далекого дня...

Но в маленькой, маленькой сноске

Помянет историк меня.

Так, значит, за истину эту,

Что бросит мне время на чай, -

Высокому белому свету

Сказал я когда-то: "Прощай".

И гору сомнений оставил

И с песней пошел за предел,

Любимых заплакать заставил

И слышать их слез не умел.

Но будут мои отголоски

Звенеть и до судного дня,

И даже не важно, что в сноске

Никто и не вспомнит меня.

Его бытие стало предметом поэзии, творчества. И он сумел придать жизни, говоря словами Льва Толстого, "такой смысл, который не уничтожается смертью".

Пусть истина этой мысли классика прозвучит не точкой, а убедительным многозначием в наших размышлениях о судьбе талантливого человека - Ильи Банникова, чей отзывчивый дар всегда найдет сочувственный отклик-отзвук у неравнодушного читателя.

Под сенью-покровом лермонтовской музы взращивался тот редкий дар.

Со словами "Молитвы":

Есть сила благодатная

В созвучье слов живых,

И дышит непонятная,

Святая прелесть в них.

Со слезами "Благодарности":

За все, за все тебя благодарю я:

За тайные мучения страстей,

За горечь слез, отраву поцелуя,

За месть врагов и клевету друзей;

За жар души, растраченной в пустыне,

За все, чем я обманут в жизни был...

С предощущением близкого "Завещания":

Наедине с тобою, брат,

Хотел бы я побыть:

На свете мало, говорят,

Мне остается жить!..

Это лирическое эхо явилось из XIX века. Но в его тревожном пророческом звуке явственно слышна духовная суть лиры м меча мужественной стоической натуры юноши-философа XX столетия - нашего современника Ильи Банникова с его миропониманием земного бытия:

Звон серебряной росы,

Свет туманов на рассвете

На огромном белом свете

Не сыскать другой красы...

Храм забытый на горе,

К перевозу спуск пологий.

Нужно много и не много

Человеку на земле...

Алексей КАЗАКОВ

Загаловок

Текст раздела текст раздела текст раздела текст раздела текст раздела текст раздела текст раздела текст раздела текст раздела текст раздела текст раздела текст раздела текст раздела. Текст раздела текст раздела текст раздела текст раздела текст раздела текст раздела текст раздела текст раздела текст раздела текст раздела текст раздела текст раздела текст раздела. Текст раздела текст раздела текст раздела текст раздела текст раздела текст раздела текст раздела текст раздела текст раздела текст раздела текст раздела текст раздела текст раздела. Текст раздела текст раздела текст раздела текст раздела текст раздела текст раздела текст раздела текст раздела текст раздела текст раздела текст раздела текст раздела текст раздела.